when september ends.

Я не мог говорить молитв и не знал псалтырь. Вкус надежды во рту подобен был миндалю. Я лелеял внутри себя бесконечный стыд. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю. (с)

      Это было плохой идеей. Просто идиотской. Вот с какой стороны ты на неё не взгляни – дурь какая-то. Так думал Хосок. Но, к сожалению, только он. Конечно, надо было поступить как умный человек – просто уйти от этих любителей острых ощущений и провести вечер дома. Но нет, мы не привыкли отрываться от коллектива, да, Сок-Сок? Вот теперь зарабатывай себе раннюю седину и паранойю. В гробу Хосок видел этот Хеллоуин, если честно. Нет, ему нравилась та часть, где были жутковатого вида закуски, сделанные под вырванные глаза и кровавые части тела. Даже та рука, в ошмётках ягод, имитирующих плоть, вызвала у него некоторое веселье. Да и всё что касалось части костюмированной вечеринки – было круто. Не круто стало потом, когда кому-то пришла в голову гениальная мысль вызвать какого-нибудь духа. «Это же весело!», - говорили они. «Самый смак в этом!», - говорили они. И не то чтобы Хосок верил в реальность всяких там духов, но… окей, это просто нихрена не прикольно, не забавно и вообще жутко. Хосок едва не подпрыгивает, когда в переулке, мимо которого он проходит, что-то отчётливо скрежещет. У него сердце подскакивает к горлу, и всё тело едва не парализует от страха. Приходится заставлять себя двигаться дальше по улице, игнорируя любые подозрительные штуки на своём пути. Как назло, город вокруг напоминает декорации к фильму ужасов. На той стороне дороги нервно мигает фонарь, а когда Хосок равняется с ним, тот отключается, и от этого хочется очень пронзительно заорать. Но Хосок взрослый адекватный человек. Он идёт и не смотрит по сторонам. А заодно бормочет себе под нос «тебя всё кажется, тебе всё кажется, тебе всё кажется». Да только легче не становится. Знакомая много лет улица сейчас будто чужая. Хосоку жутко, и он жалеет, что не мог остаться ночевать там, где вызывали этого клятого духа. Может быть, там было бы не так херово. Может быть, тот, кого вызвали (что, кстати, не подтверждено), выбрал бы себе какую-нибудь другую жертву? Там было много претендентов, некоторые куда лучше него. Хосок ловит себя на том, что пытается вспомнить «Отче наш», но всё как-то строчки путаются в голове. Страх – самое отвратное состояние, которое он когда-либо испытывал. Хосоку не нравится. Он никому не рекомендует. В какой-то момент ему становится смешно от себя. Кажется, что он слишком близко принял к сердцу весь этот бред. Ну да, мигнул пару раз свет в комнате, пока они там вызывали кого-то. Ну, упало что-то на кухне, где никого не было. Но мало ли что это могло быть. Перебои с электричеством, неправильно лежавший предмет, который просто не удержался на столе. Всему есть логичное объяснение, и глупо сразу грешить на потусторонние силы, которым будто больше делать нечего, как сразу наводить в чужой квартире бардак. Пффф. Хосок расслабляется. Его, в самом деле, отпускает страх, и сразу вокруг не так много жути становится вроде бы. Даже настроение поднимается. Оставшиеся метры до дома Хосок проходит почти танцующей походкой, радуясь, что смог так быстро взять себя в руки. А то бы трясся впустую ещё несколько дней. Он насвистывает незамысловатый мотив, набирает код на двери подъезда и заходит внутрь. Ну, тут уж с ним точно ничего уже не случится. Мой дом – моя крепость, все дела. Лифт ждёт его услужливо на первом этаже. Хосок заходит в него, нажимает нужный этаж и откидывается на стену. Ничего не происходит. Лифт стоит на месте, светя кнопкой седьмого этажа, но не закрывает двери. Хосок чувствует, как холодный липкий страх возвращается. Скользит по спине мелкой дрожью, скручивает противно желудок. Он нажимает на кнопку снова, но никакой реакции. Наверное, просто сломался? Лифт у них уже не новый, раньше тоже застревал. Наверное, снова придётся вызывать ремонтников. Хосок старается отвлечь себя этими мыслями, но когда звук, который он уже слышал в том тёмном переулке, повторяется, а за ним Хосок слышит приближающиеся к лифту шаги, паникой его накрывает так, что он с силой долбит по панели кулаком, будто от этого может что-то измениться. Шаги медленные, неторопливые, будто издевательские. И когда они уже совсем близко, лифт, наконец, срабатывает. Двери закрываются, и сразу же в них будто что-то врезается со всей силы. Хосок вопит не своим голосом, продолжая удерживать кнопку с цифрой семь. Он отчаянно молится, чтобы успеть забежать в квартиру, будто там какой-то особенный освящённый бункер, где его ни одна нечистая не достанет. Хосок успевает. Закрывает дверь на все замки торопливо, а потом жмётся ухом к ней, прислушиваясь. Ничего. Тишина, которую нарушают звуки с улицы – компания гуляющей молодёжи, судя по смеху и крикам. Надо же, а пока Хосок шёл домой, никого не встретил. Где они только все были, когда он в них нуждался?! Дрожь всё ещё колотит изнутри. Хосок трясущимися руками обхватывает себя за плечи, словно ему холодно. Стоит так несколько минут, приводя в порядок мысли, позволяя угомониться сердцебиению. - К чёрту Хеллоуин, - выдыхает он и усмехается сам себе. В следующем году надо будет остаться дома, пить горячий шоколад, кутаться в плед и назло всем злым силам смотреть какую-нибудь милоту по телеку. Таких потрясений он больше не выдержит. Часы перед сном выдаются спокойными. Хосок принимает душ, выпивает душистый травяной чай, который прислала ему мама, немного читает, уже лёжа в постели. А потом гасит свет и, сладко зевнув и потянувшись, кутается в одеяло. Все кошмары позади, завтра будет новый день, в котором точно не останется места ночным приключениям. * Хосок просыпается резко. За окном всё ещё ночь, комната забита темнотой под завязку. Хосок думает, что что-то здесь не так. Оглушающая тишина, которая окружает его – пугает. А ещё он вдруг понимает, что не может пошевелиться. Лежа на спине, он оказывается словно распластан по кровати. Ни звука издать не может, ни дёрнуть даже пальцем. Темнота, которая казалась обычным ночным явлением, вдруг растекается по комнате, словно дым. Она будто ждала, притаившись в самых глубоких тенях, в самых укромных уголках. Хосок расширившимися от ужаса глазами наблюдает, как эта Темнота накрывает его. Придавливает. Вжимается в него, мешая дышать. Это страшно до ужаса. Но даже закрыть глаза Хосок не в состоянии. В мыслях у него какая-то чехарда из воплей и просьб оставить его в покое, словно существо, пришедшее по его душу, может его услышать. Впрочем, кто его знает, на что оно способно. Хосок едва не ловит инфаркт, когда чувствует, будто всего его тела касаются чьи-то ладони. Несмотря на то, что на нём пижама, ладони эти словно гладят по оголённой коже. Гладят, к слову, довольно деликатно, будто изучая. Но понимание этого приходят не сразу. Несколько минут, кажущихся вечностью, наполненной безмолвием, проходят для Хосока в борьбе с истерикой, которая вот-вот накроет его с головой. Глаза наполняются слезами, застилая пеленой обзор на происходящее. Впрочем, там, над ним, всё равно только Темнота, больше ничего. Ладони продолжают гладить его. Словно успокаивая. И когда Хосок всё же прислушивается к себе, то понимает, что это… странно, да, но не более. Вроде как… существо ему попалось не агрессивное? Он бы, наверное, хотел спросить, его ли они вызвали или то увязалось за ним как-то иначе. Но его всё ещё пугает всё потустороннее, так что говорить он с ним не решился бы, даже если бы была возможность. Хосок не замечает, как засыпает снова. Его словно убаюкивают, и в итоге утром он просыпается немного помятый, но хорошо отдохнувший. Не сразу даже вспоминается ночь и его внезапное пробуждение. А когда вспоминается, уже под утренним душем, Хосок замирает. Он робко касается своего живота, груди, словно это не его тело, а чужое. Потом, перед зеркалом уже, придирчиво рассматривает себя на наличие тёмных меток каких-нибудь, но находит только синяк на бедре, который заработал вчера, вмазавшись неаккуратно в стол. Это бред, конечно, но Хосок вроде как… разочарован? Отмахнувшись от этих мыслей, он отправляется делать свои ежедневные рабочие дела, в итоге забывая за привычной рутиной обо всём. * Ночью всё повторяется. И Хосок всё ещё пугается, но уже не до сердечного приступа, а как-то фоново что ли. Теперь в нём преобладает любопытство. Но всё проходит так же, как первой ночью – поглаживания, касания, и в итоге он засыпает, убаюканный. В течение последующих нескольких ночей эти визиты существа становятся привычными. Хосок понимает, что ждёт их. Ждёт не только потому, что ему интересно, но ещё и потому… ох, кому скажи – покрутят пальцем у виска и решат, что он больной. Хосок понял, что возбуждается от этих касаний. Ему нравилось, каким ласковым с ним было это создание. Хотело ли оно усыпить его бдительность, чтобы потом сожрать или поглотить душу? Или что там эти твари тёмные ещё делают со смертными. Хосоку, в любом случае, кажется это странным, потому что он и так беззащитен. Парализован и не может даже пикнуть. Жри – не хочу! Хосок нервничает теперь, переживая, что в любой момент всё закончится. Что существу надоест играться с ним, изучать его. Хочется совершенно по-глупому требовать, чтобы оно продолжало приходить. Кто бы знал… Трус Чон Хосок так сильно подсел на встречи с потусторонним. Да ещё и ловит от них кайф. У него от стыда за себя горят щёки. В одну из ночей всё идёт как-то немного не так, как он привык. Прикосновения существа теперь более настойчивые. Они вызывают приятное томление и делают это явно специально. Хосок бы искусал себе все губы к чёрту, потому что невидимые руки гладят его бёдра. Под кожу словно пускают ток, его прошивает им и удовольствием тоже, так что хочется застонать, но все звуки копятся у него в горле, а происходящее сводит с ума. Хосок чувствует, как Темнота вжимается в его шею, словно тычется носом. Словно нюхает. Он твердеет от этого моментально, и ему бесконечно стыдно снова. Потому что через минут пять этого безумия оргазм скручивает всё внутри. Хосок пачкает штаны, кончая, а Темнота тут же отступает, отпуская его, и стон рвётся с губ долго и вымученно, пока он содрогается от почти болезненного удовольствия. Хосок едва не плачет, подгребая к себе одеяло и утыкаясь в него, сворачиваясь клубочком. Он опускает руку между ног, касаясь себя недоверчиво. Краснеет до корней волос и судорожно вздыхает. Темнота, спустя несколько минут, накрывает его снова. Она не парализует больше, просто обнимает и снова гладит ласково всей собой. В этот раз касания достаются даже щекам. * Хосок понимает, что всё это выдёргивает его из реальности. Он думает об этом слишком много и часто. Он фантазирует, подвисая и забывая о том, где находится. Друзья и знакомые переживают, интересуются его состоянием. Но правда в том, что состояние Хосока самое лучшее за последнее время. Может быть, конечно, он слишком зависимый теперь, только ему плевать. * Хосок изумлённо стонет, когда однажды его существо набрасывается на него, словно изголодавшееся. Словно не оно уже несколько недель каждую ночь приходило к нему. В этот раз Хосока не парализует. А невидимые ладони жадно сжимают его бёдра. Приподнимают, разводят его ноги. Хосок хнычет, потому что Темнота вдруг становится плотнее. Она вжимается в его пах. Трётся об него. Она трогает его по груди, заставляя напрягаться соски, она гладит невидимыми пальцами между ягодиц так настойчиво и приятно. Хосок улетает от этого в считанные секунды. Он выгибается, подставляется весь, отдавая себя без остатка. Его приподнимают над кроватью, держат крепко. Трение между бёдер только усиливается, и Хосок откидывает голову, закатывая глаза. А когда невидимая рука обхватывает головку уже влажного и твёрдого члена, он едва не едет крышей. Он, кажется, кричит, но уже мало что соображает. И даже не представляет, сколько длится эта пытка удовольствием. Ему хочется обнять. Вцепиться в плечи, в волосы, прижаться к тому, кто делает так хорошо ему. Кто так любит его и хочет доставить столько наслаждения. Хосоку почти больно от мысли, что этого, скорее всего, не будет. И в эту ночь он засыпает так же неожиданно, получив порцию успокаивающих ласк, да только сны ему снятся отвратительные и очень тяжёлые. Утром он открывает глаза и чувствует себя обиженным на весь мир. Он не хочет идти на работу. Не хочет ничего. До того момента, как поворачивается на другой бок и натыкается взглядом на абсолютно чёрные глаза. - Привет, - говорит абсолютно голый незнакомый парень, каким-то образом оказавшийся в его постели. - Привет, - отвечает Хосок на удивление спокойно. Он, кажется, понимает. - Ты хотел мою человеческую оболочку, - замечает незнакомец. – Да и я решил, что мне мало только ночей с тобой. Я бы мог добавить «если ты не против», но, на самом деле, у тебя просто нет выбора. Он улыбается. Очень красиво, ярко. У него безумно очаровательная улыбка. Он сам весь – какая-то мокрая мечта Чон Хосока. Даже страшно, что такое происходит в реальности. Это больше похоже на какую-то фантазию его воспалённого мозга. Хосок тянется коснуться его. Он скользит пальцами по сильной груди, обводит ключицы, с удивлением замечая мурашки на чужой коже. - Ты реальный, - выдыхает тихо, и бесстрашно подползает ближе, чтобы тут же уткнуться в него. – Такой настоящий. Это точно не сон? - Впечатлительный, - посмеиваются ему на ухо. – Ты нравишься мне. И ты теперь мой. - Это я уже понял, - улыбается Хосок. – А звать тебя как, господин и повелитель? - Человеческие имена, - вздыхает его существо, закатывая глаза, но обнимая за талию и поглаживая ладонью низ спины. – Зови меня Чонгук, раз это так принципиально для тебя. - Ты мне тоже нравишься Чонгук, - бормочет Хосок. - Не вздумай больше никого вызывать, понял? – ворчит тот, притискивая его крепче. – Ты такой пугливый… держись от этого подальше. - Мне тебя за глаза хватило, любитель пугающих эффектов, - Хосок всё так же вжимается носом в его грудь. – Я из-за тебя поседел раньше времени. - Я так ухаживал. - В самом деле?! Ты меня видел от силы час! - Это неважно. Я учуял тебя. И выбрал сразу именно тебя, - Чонгук звучит серьёзно, и Хосок невольно отстраняется, всматриваясь в знакомую Темноту в глазах своего существа. – Я хотел только тебя. Твой страх был таким вкусным. Таким сладким. А потом… потом твоё возбуждение. Ничего прекраснее не пробовал. Хосок задыхается. Ему неловко, смущение заливает румянцем щёки, обжигает шею и кончики ушей. Чонгук в ответ тянет носом, словно гончая, почуявшая след. Он облизывается и тут же обхватывает Хосока, роняя его на спину. - Мой, - хрипит он жадно, укусом впиваясь в изгиб шеи. Хосок, отпуская себя и позволяя сладкой дрожи прокатываться по телу, думает о том, что вот и будет у него метка. А потом обнимает широкие плечи, цепляется за тёмные вьющиеся волосы на затылке своего существа. И думает о том, что заниматься сексом с Чонгуком в любой его ипостаси – самое крышесносное, что он испытывал за всю свою никчёмную смертную жизнь. После такого и быть съеденным совсем не жалко.