Рано или поздно придётся сделать выбор.

Павел Пестель в очередной раз выступал на собрании так называемого «союза спасения», предлагая идеи реформации России. Он так экспрессивно выражал свои мысли, что даже разбил блюдце из императорского фарфора, которое держал в руках во время выступления. На разочарованный взгляд Рылеева Пестель ответил в своей привычной веселой манере: — На счастье — пояснил он, и все присутствующие подняли свои бокалы. Оставшийся вечер прошёл без происшествий. Все немного поговорили о свержении императора, а Муравьев-Апостол показал фокус — перевернул бокал с шампанским, накрытый блюдцем, не разлив ни капли, и опустошил бокал до дна. — Да вы волшебник! — восхищенно произнёс Пестель. На самом деле он не очень обращал внимание на происходящее. Все было как всегда — Рылеев читал восторженные стихи о революции, а Трубецкой зачарованно его слушал. Бестужев-Рюмин и Муравьев-Апостол, которые культурно сказать были немного подшофе, а на деле были очень пьяными распевали в обнимку украинскую народную песню, которую они услышали в Малороссии. Пестель смотрел на них и понимал, что вряд ли сможет когда-нибудь так сидеть с ним. Собрания союза давно перестали его интересовать, поэтому программы, предлагаемые им каждый раз, имели все меньше смысла и больше экспрессии. Лишь для приличия он вместе со всеми отстаивал необходимость революции и убийства царской семьи. Хотя последнее давалось ему очень трудно, но не мог же возмутиться, и сказать, что убить Николая, а точнее его Нику никак нельзя. Посыпались бы вопросы, и как бы он тогда стал оправдываться? Сказал бы, что делит постель с императором, который чертовски в ней хорош? Маловероятно. Хотя несмотря ни на какие странности друзья всегда поддерживали его, но даже они после каждой новой идеи стали переглядываться в недоумении. Конечно, скорее всего они догадывались. Все догадывались на самом деле, но молчали. Наконец последняя опустошенная бутылка шампанского, разбудившая своим звоном задремавшего Пестеля, упала на бок и покатилась, эффектно разбившись об пол. Он поднял голову, посмотрел на часы и понял, что ему пора. Пестель, спешно попрощавшись со всеми, понял, что все равно опаздывает. Придя домой и быстрым движением сняв шинель он подошёл к зеркалу. — Что ж ты наделал? — задал он вопрос отражению. Оно, как ни странно, не отвечало ему. — Молчишь? Молчишь — подтвердил он. — Правильно, потому что тебе нечего сказать. Павел выдохнул. Он понимал, что дошёл уже до крайней точки отчаяния — до разговора с собственным отражением. «Нечего рассиживаться, он ждёт». Павел решил, что не будет переодеваться, а именно снимать мундир. Так он сможет сохранить ещё немного времени, а значит шансы опоздать значительно уменьшаются. Быстрыми шагами он вышел из дома. Прошёл вдоль Невского и юркнул в арку Главного Штаба. Через чёрный ход идти было глупо, потому что его и так все знали. Охрана всегда его пропускала, хотя новые солдаты каждый раз одаривали его двусмысленными взглядами — что ему понадобилось во дворце в такое позднее время? Пестель не обращал на них внимания — все равно все во дворце уже знают. Знают, зачем он приходит каждый день после собраний тайного общества. Знают, почему каждый раз император едет на выходные с женой и сыном в Таганрог, а потом возвращается в столицу из-за «неотложных дел». Этим неотложным делом был Пестель, каждый раз. Он почти неслышно отворил парадные двери и, пройдя несколько десятков комнат, подошёл к кабинету императора. Пестель никогда не стучал в него, ведь в такой час не могло возникнуть сомнений кто пожаловал к его Величеству и по какому поводу. Отворив двери кабинета, Пестель огляделся. Императора нигде не было видно, было слишком тихо. Это могло означать только одно — Павел опоздал. Из-за окна выглянула статная фигура. Николай заждался его. Как всегда в свойственной только ему холодной манере он развернулся и медленно поднял голову на вошедшего. — Пестель, вы опоздали. — Наше собрание задержалось. — вдруг осознав что он говорит, Пестель оборвал свою речь на полуслове. — Ты думаешь, что я не знаю? — Николай подошёл со спины к Павлу и сложил руки замком на его шее. Вдруг Пестель не выдержал, развернулся лицом к императору и опустился перед ним на колени, горячо обнимая его и судорожно крича. — Я не могу так больше. Правда не могу. На каждом собрании я привожу все более несуразные идеи реформ, а они мне верят. Верят, понимаешь? Император не ответил. Он притянул руками голову Павла к себе на грудь, и начал расслабленно поглаживать её, попутно запуская пальцы в непослушные пряди. Тот в ответ довольно заурчал словно кот. — Тише, тише. Ты думаешь они догадываются? Пестель вдруг поднял на него глаза и встал, перехватив холодные руки Николая.  — Весь дворец знает, я думаю даже твоей жене это известно. — ухмыляется он, вспоминая как Николай рассказывал о её наивных чувствах. Она после каждого отъезда мужа из-за «неотложных дел» кидалась к нему на шею и долго плакала. Говорила, как сильно любит его и никуда не отпустит. Николай сдержанно целовал её, делая это только из чувства долга и обязательств перед ней. Не так, как целовал Пестеля. Он всегда смягчался глядя на него. Эта холодная глыба, которой чувства, казалось, были совсем чужды, таяла наедине с Пестелем. Из-за их абсолютной зеркальности, горячность и порывистость Пестеля возбуждали в Николае ранее никогда не заявлявшие о себе чувства. Страсть, ревность и даже любовь. Их отношения были чем-то порочным, абсолютно запретным. Император и революционер, мечтающий свергнуть самодержавие. Это была трагедия любви, неподвластная даже королю страданий Шекспиру. После первого собрания Романов понял, что дело плохо. Мало того, что он влюблён в мужчину, так этот мужчина ещё и строит планы со своими друзьями по свержению самого Николая. Но не постепенные, а резкие и порывистые — такие, как и сам Павел. Николай думал о том, что ему теперь придётся перенести в худшем случае. Нет, не свою смерть. Это было бы слишком легким наказанием. В худшем случае ему придётся повесить Пестеля вместе с кучкой заговорщиков. Его Пестеля. Эта мысль не давала покоя Николаю и заставляла каждую ночь беспокойно просыпаться и дергаться от кошмаров. Только когда на его талии лежала рука Пестеля он мог расслабиться и хоть немного забыть о том, что их отношения обречены. Павел же напротив, всегда отшучивался и говорил, что никому не даст убить императора. Что скажет, мол он на их стороне. Что станет их новым диктатором: выслушает требования, введёт конституцию и избавит Россию от крепостного права. А Пестель скажет ему, что грудью встанет за того, кого так горячо и одновременно нежно любит. — Ну и пусть они знают, пусть. Я счастлив с тобой. — прошептал Николай. — Не думаю, что это надолго. — выдохнул Пестель и встал с коленей. Вдруг Николай отошёл от него и сел на подоконник, пальцем поманив к себе Павла.  — На подоконнике у нас ещё не было. — Пестель подошёл к Николаю, тут же обвившему его ногами. Романов осторожно провёл рукой по пестелевскому мундиру. — Специально не снял его? — Я хотел, чтобы его снял ты, Ника. — Пестель шумно выдохнул. Романов поднял взгляд на Павла. Он медленно провёл пальцами по мундиру, и начал расстёгивать одну за другой пуговицы. Когда все они были расстегнуты, Пестель не выдержал и сам сдернул мундир со своих плеч, прильнув к Николаю с жаркими объятиями. — Ника, я не хочу. Я просто не могу тебя потерять. — Пестель горячо зашептал в шею Романову. — Я тоже не хочу. Но ты же понимаешь, что рано или поздно придётся сделать выбор. — Романов зарылся пальцами в пестелевские волосы. — Ты знаешь, что я всегда выберу тебя, Ника. Всегда. — Пестель не выдерживает. Он поворачивается и целует императора. Целует как в последний раз, жадно хватаясь губами за такие родные губы. Романов отвечает на поцелуй, немного прикусывая нижнюю губу Пестеля и замечая, как тот ухмыляется. Ему поначалу были чужды такие поцелуи, но вскоре он привык к страсти и напору Пестеля, которым он стал отдаваться. Романов подхватил Пестеля за бёдра и посадил на себя, в нетерпении потираясь животом о его эрекцию. — Ники, не спеши. — от одного Пестелевского «Ники» в Романове каждый раз что-то переворачивалось. Так нежно его называли только в детстве. Жена всегда обращалась к нему официально, как того требовали в высшем обществе, но не Павел. Ему были позволены какие угодно сокращения имени императора. Потому что когда в тебя вдалбливается твоя любовь, доводя до оргазма своими действиями, имеет ли значение как она тебя при этом называет? Единственное, чего не любил Романов — так это того, что Пестель называл его по титулу. Император? Нет, в постели с Павлом он был кем угодно, но точно не им. Хотя однажды Пестель назвал его так. Он лежал на груди Николая, разговаривая с ним о чувствах, и вдруг сказал это. — Нет, ты не император. — Николай вопрошающе выгнул бровь. — Ты завоеватель. Знаешь какое твоё самое большое завоевание? — Нет. — смутился Романов. Пестель взял руку Николая и положил на своё сердце. — Вот оно, это мое сердце. Ты завоеватель моего сердца, в котором находится любовь к тебе, превосходящая в размере всю твою империю. Рука Романова лежала на груди Пестеля, где, казалось, и было ее место. Он чувствовал частое биение его сердца, которое так норовило выскочить из груди и заполнить собой императорские покои. — Я не могу ответить тебе тем же. — Пестель присел от такого заявления — Мое сердце всегда бьется медленно, но когда рядом ты оно словно оживает. И действительно, всегда холодный Николай, страдающий анемией с детства, согревался с Пестелем. Иначе как объяснить, что в постели с ним он спал под одной простыней, а без него не мог согреться и пуховым одеялом? В тот день они оба впервые признались друг другу в любви. Тогда никто ещё не думал о необходимости реформации России и о свержении власти. Они просто наслаждались друг другом. Романов, тем временем, подхватив Пестеля усадил его на стол, избавляясь тем от разницы в росте и начиная стремительно раздевать его. Он давно избавился от мундира, теперь стоило разобраться с ненавистными (из-за сложности в снятии), но такими красивыми белыми обтягивающими лосинами. Конструкция с люком, поднимавшимся вверх и с пуговицами по бокам очень мешала и Николаю и Пестелю, когда они хотели успеть «по-быстрому» до отъезда Николая в Таганрог. Пестель перехватил руки Николая и впился в шею императора. Он часто оставлял отметины на теле Романова, за что всегда получал его осуждающий взгляд. — Ники, ну не сердись. — говорил Пестель и вновь вовлекал Николая в многообещающий поцелуй. Но на сей раз Романов не отделается простыми красными отметинами, ведь Пестель решил использовать язык. Сначала он вырисовал им все венки, уделяя особое внимание пульсирующей артерии. А затем медленно провёл им по выступающей косточке — кадыку. Романов взвыл от такой сладкой пытки. — Ники, тебе нравится? — выдохнул сквозь быстрые поцелуи Пестель. — Ты же знаешь, что да. — Романов закатил глаза, то ли от негодования, то ли от удовольствия. Потому что Пестель плавно перешёл к уху императора, и начал сладко посасывать мочку. — Знаю, но всегда приятно это услышать. — сказал он и прикусил ухо Романова, который все это время безуспешно пытался расстегнуть пуговицы своего мундира. Когда Пестель остановился, Романов резко сбросил мундир и выдохнул. А остановился Пестель, чтобы «открыть люк» лосин императора. Он провёл тыльной стороной ладони по бедру Романова и немного сжал ягодицу. — Не томи. — сказал Николай. Пестель согласно кивнул и одним движением приспустил лосины с императора. Обычно ведущим в их отношениях был Пестель, а ведомым — Николай, но сегодня их поза не позволяла действовать как обычно. Николай перехватил инициативу и расстегнул пуговицы на лосинах Павла. Рукой он забрался под его белье и медленными движениями начал разогревать член, который в общем-то и без посторонней помощи уже давно встал от их пламенных прелюдий. — Встань и обопрись на стол. — холодным тоном сказал Романов. Таким он обычно отдавал приказы в полку. Пестель, поначалу не очень довольный таким поворотом событий, решил полностью отдаться Николаю и будь что будет. Он послушно встал и оперся на стол, как и просил Романов. Николай обнял его руками и с нажимом дотронулся до пестелевских губ длинными пальцами. Пестель, понимая, что от него хотят, приоткрыл рот и впустил в него пальцы императора. Романов, довольный покорностью некогда неукротимого Пестеля, вставил пальцы немного поглубже, попутно стягивая с ягодиц Павла лосины. — Ники, я готов. — Романов вынул смазанные слюной пальцы из рта Пестеля и начал медленно вводить их в его анус. Он начал с одного пальца, позже добавил второй, постепенно растягивая Павла и готовя его к своему члену. Когда же Пестель начал сам толкаться бёдрами назад, насаживаясь на императорские пальцы, Николай решил, что Павел готов. Романов начал медленно водить членом между ягодиц Павла, дразня и заставляя его сжиматься от нетерпения. — Пожалуйста, Ники. — Пожалуйста что, Пестель? Я вас не понимаю. — самодовольно хмыкнул Романов. — Ники, пожалуйста, войди в меня. Я не могу больше терпеть. — удовлетворённый ответом Пестеля, Романов одним движением вошёл в него. Пестель болезненно застонал, не ожидая такого резкого толчка. Николай начал медленно двигаться в нем, стараясь минимизировать боль. Спустя несколько медленных толчков боль начала уходить, и Пестелю стало мало Николая. Он начал сам насаживаться на него бёдрами, стремясь быть к нему ещё ближе, не сдерживая громких стонов. — Ники…быстрее… — с мольбой простонал Пестель. Николай, услышав реакцию Пестеля, начал ускорять темп, все сильнее и сильнее вдалбливаясь в него и в стол, ножки которого уже начали подкашиваться. Он и сам стал несдержанно стонать, но не так громко как Пестель. Несколько быстрых толчков и Николай с рыком излился в Пестеля. Пара резких движений вверх-вниз по члену Павла, и он тоже кончил с протяжным стоном. Дыхание сбилось у обоих, а сердце, кажется, вытекло вместе со спермой. Сидеть на рабочем столе императора среди кучи неподписанных указов было неудобно, но вместе с тем очень возбуждающе. Как будто бы они нарушило какое-то очень важное правило. Но это их не интересовало, как и то, что они залили собой добрый десяток важных указов, которые придётся заново переписывать. В такие моменты им не хотелось думать ни о Конституции, ни о друзьях, ни о жене Николая. Эти моменты были редкостью для них, потому что Пестель начал все чаще пропадать на собраниях, а Николай устал от вечной лжи жене и все реже стал видеться с ним. Немного отдышавшись Пестель встал и пересел на подоконник, поманив к себе пальцем Николая. — Ника, ты знаешь, почему так прекрасны звезды? — Нет. — ответил подошедший сзади император. — Несмотря на их красивый свет, они недосягаемы для нас. Мы можем только любоваться ими и восхищаться их красотой. Как я когда-то тобой. — выдохнул Пестель. Романов обнял Пестеля, положив свою голову на его, и тихо выдохнул куда-то в район его макушки, коротко поцеловав: — Я люблю тебя. И ничто не могло нарушить спокойствие той звездной ночи. Разрушить уединение, царившее между бунтовщиком и императором.