Слободская ночь.

       Глубокая осенняя ночь. Вся Александрова слобода крепко спит. Федька Басманов снова в царской опочивальне. Он просыпается от того, что ему трудно дышать и двигаться: на груди лежит что-то тяжелое, да еще и Иван Васильевич совсем рядом сопит, обжигая горячим дыханием.        Открыв глаза, Федор пытается привыкнуть к темноте и понять, что мешает его свободе. Осторожно ощупывает то, что лежит на нем… ЦАРЬ?!        Иван всем телом навалился на Басманова, обнимая его, тихо сопя в самое ухо. Одну свою ногу он закинул на бедра опричника, не давая тому пошевелится.       «Приятно, конечно, хоть во сне получать от него милости, но от такой нежности можно и задохнуться…»        Глаза быстро привыкли, и Федор видел каждую морщинку на лице государя. Он еще полон сил, все также грозен, но сейчас, во сне, Иван не хмурился, губы его не были поджаты в беспокойстве или гневе. Он бы не хотел, чтобы кто-то еще видел его так, помимо близких людей, да и им Грозный не мог разрешить видеть себя таким уязвимым.        Опричник осторожно двинулся к краю царской постели, чтобы хоть как-то оценить масштаб «проблемы». Стоило ему чуть пошевелить плечами, как Иван закусил нижнюю губу и еще крепче прижал к себе Федю.        «Не было ни гроша, да вдруг алтын. Ох, царенька, не задушил бы ты меня!»        Басманов предпринял вторую попытку освобождения из цепких объятий царя: он каким-то чудом перевернулся на бок, затем на живот, тем самым освобождая одну руку, которой мог хоть за что-нибудь ухватиться. Федор быстро посмотрел на лицо спящего Ивана Васильевича. Он все также сопел, но черные брови чуть сдвинул, будто чувствуя, что его опричник хочет улизнуть.        «Спи, родной, спи…»        Парень крепко взялся свободной рукой за край спинки кровати, попробовал подтянуться, но ладонь соскользнула. Тогда он нащупал край постели, постарался ухватиться за него. В это время царь Иван заворочался и, что-то бормоча, ослабил хватку.        «Господи, спасибо!»        Басманов осторожничал, как мог. Еще немного, и он сможет дышать! Последние движения и… Федор глубоко вдохнул прохладный воздух. Возле Ивана тепло, и незаметен холод царской опочивальни.        Опричник свесил ноги с кровати, чуть касаясь турецкого ковра, который прислал новый падишах. Как только купцы занесли подарок и раскрыли перед государем, его глаза тут же загорелись, как у ребенка. Иван долго любовался работой заморских мастеров, а после приказал постелить ковер здесь, в опочивальне. Он был большой, тяжелый и плотный — то, что нужно.        Федор ступил на него.        «Мягкий… Как они их делают?.. Чудеса…»        Он прошелся вдоль кровати, смотря за изменениями в царе. Но Иван Васильевич спал крепко. Тогда Федя выдохнул и еще раз вдохнул прохладный воздух. Тонкой струйкой он растекся внутри, отчего Басманов поежился. Сделав пару шагов в сторону окна, парню открылся внутренний царский сад.        В ночных потемках мало что можно было увидеть, но опричнику нравилась ночь. Нравилась темнота. Он любил угадывать по силуэтам теней рынд, стрельцов и других опричников; он любил узнавать по шагам в тишине Ивана; он любил ночь за то, что она каждый раз дарит ему возможность любви. Федор сходил с ума, когда подкрадывался вечер, а он не в Слободе. Он далеко. Безумие сковывало его сердце, но Басманов знал, что следующий вечер накроет их вдвоем…       — Федюша…        Парня передернуло от неожиданности. Он оглянулся на царскую кровать. Иван Васильевич все также лежал. По спине пробежал холодок. Послышаться ему не могло.       — Федька… — протянул государь.       — Да, солнце мое? — Федор шагнул от окна. Босые, замерзшие от каменного пола, ноги снова коснулись мягкого ковра.       — Ты чего, Федюша, встал? Темно ведь еще совсем, — Иван перевернулся на бок, протягивая руки к Басманову.        Тот протянул свои руки в ответ, наклоняясь, чтобы прилечь рядом. Грозный снова крепко цепляется за федькину рубашку, сгребая его в объятия.       — Ты не уходи, дурак. Мне без тебя холодно, одиноко и страшно.       — Не буду, царенька.        В ивановых руках хорошо: царь Иван теплый, как печка. Федя расслабляется, но держит ухо востро. Вскоре государь засопел Басманову в самую макушку, не ослабляя объятий.        Холодны осенние русские ночи. Но только не двоим…