Even if you are

Sirius Eyes — «Letter»

Наверно, это так глупо. Бестолково даже: думать о чем-то таком, когда где-то над головой пылают звезды и планеты, кто-то рождается, умирает, рушатся чьи-то судьбы и целые города. А у Конохи крошечные родинки на подвздошной кости и под левой лопаткой похожи на созвездия, и белесые шрамы на коленках — из детства. Дайшо помнит как сейчас: темноту позднего вечера, неоновые вывески, дождь, желтый свет фар и перекресток, на котором они столкнулись. Машины гудят, светофор сигналит красным — как вспышка «sos», тревога — зонт уносило порывом ветра куда-то под колеса. Дайшо сидел на холодном асфальте, не обращая внимание на промокающую одежду и смотрел, как хрипло смеялся в небо врезавшийся в него — тогда еще неизвестный — Коноха. Спустя секунд пять, или, может, вечность, Коноха перевел на него взгляд, схватил за руку, потянул с земли — и побежал. Мир вернулся к своему бесконечному бегу под звук шлепанья их ботинок по лужам и шорох шин. — Бестолковый, — говорит Дайшо, взъерошивая русые волосы, когда проходит мимо. За окнами небо с проседью перистых облаков, солнце бликует на окнах и крышах. Коноха толкает его бедром, бросая взгляд через плечо, и возвращается к кофеварке, с которой упорно воюет каждый раз. Дайшо оттирает его плечом, вытаскивая из пальцев ложку и фильтр. Коноха тянется ткнуться губами ему в скулу и бодается лбом в висок. Дайшо бодает в ответ, машинально нажимая на кнопки. — Мой рыцарь, — ухмыляется ему Коноха, доставая две чашки из ящика. — Или дракон? — Может быть. Хотя на принцессу ты явно не тянешь. — Дайшо лезет в холодильник за сливками. — Как обычно? Он согласно мычит, Дайшо отламывает пару порций от набора. — Тогда я могу быть рыцарем, — предлагает Коноха, усаживаясь за стол и роняя голову на сложенные руки. — Или что, рыцарей драконы категорически не любят? Так себе из тебя дракон. — Так себе из тебя… — Дайшо запинается. Слова вырвались прежде, чем он решил, что вообще хочет сказать. Раздраженно цыкает, возвращаясь к кофе. Коноха за его спиной приглушенно смеется. — Значит, ты любил бы меня даже рыцарем? — спрашивает он, когда Дайшо ставит перед ним кружку. Коноха смотрит на него из-под ресниц, обхватывая керамические бока ладонями. Пальцы почти до самых кончиков тонут в свитере крупной вязки. — Даже деревом. Деревом, демоном и иже с ними. Даже стихийным бедствием. Коноха и есть — бедствие. Отголосок песчаной бури и все пожары мира. У него магма под горячей кожей, смерчи под ребрами гоняют воздух. Тогда, в первую встречу, Коноха отдал ему свою куртку, мокрую насквозь. Во вторую Дайшо вернул ее обратно. Ее — и протянутую руку, которую Коноха больше не отпустил. Так заезженно, но так точно: ворвался в жизнь. Обрушился, как цунами и влился в вены. Запечатлелся: теплыми пальцами, кривыми ухмылками, двусмысленными фразами, брошенными вскользь. Крепко ухватившись, вытащил за порог: гулять под дождем и в ночи, заглянуть в каждый сквер, стереть об улицы пятки до мозолей. Перетряхнул всю жизнь, как десятибалльное землетрясение: стихами, цитируемыми ни к месту, толчками под локоть и жаждой жить. Коноха горел этим миром, а может, мир горел им. У Конохи привычка класть ладонь Дайшо на грудь и отсчитывать удары сердца. Всегда улыбаться как-то по-особенному, когда ритм быстрый и рваный. Дайшо считает: — …Два, один, и… — Подожди! — Коноха машет руками. Дайшо опускает фотоаппарат. В «Полароиде» три последние карточки. — Что еще? — У тебя есть нож? — Дайшо мотает головой, вопросительно выгибая бровь. — Нет? Ладно. Коноха лезет в карман пальто и гремит ключами, вытаскивая их. В парке тихо и почти безветренно, красно-желтые листья шуршат под ногами. Коноха прикладывает ладонь к дереву и подносит связку, крепко держась за один из ключей. — Ты что задумал? — шипит на него Дайшо, прищуриваясь. Коноха улыбается: — Обещаешь встретиться со мной через тысячу лет? — Почему тысячу? — Не знаю, — жмет плечами. — Do not stand at my grave and weep. — Там же про тысячу ветров, а не лет, — фыркает Дайшо и подходит ближе. Коноха только отмахивается и настойчиво смотрит. — Так что? — Прямо здесь? Коноха кивает: — Прямо здесь. Над ними крону раскинул красный клен. Они в самом дальнем уголке парка, где бывают разве что белки и заблудшие прохожие. Воздух прозрачный, как хрусталь. Листья кружат по дорожкам, подхватываемые редкими порывами. Коноха высовывает кончик языка, царапая на древесной коре их инициалы, «thousand years and» и перевернутую восьмерку. Знак бесконечности, навечно впаянный в эту осень. Коноха прижимает Дайшо к себе, вытягивая «Полароид» с запущенным таймером. Почти перед самым щелчком он дергает Дайшо за шарф на себя и целует сухими, обветренными губами. «Полароид» делает кадр. Кадр, пропитанный тысячей осеней. Они встретятся здесь, даже если встречаться будет не с кем. Даже если Коноха будет пеплом или молнией. Даже если простым листопадом. Коноха и сейчас такой. Осенний. Листопадовый. Когда думает, что его никто не видит и опускает глаза на свои руки или незряче смотрит вдаль. Случается время от времени. Дайшо узнал это спустя время с их знакомства, около четырех месяцев — только минула зима и Коноху накрыло меланхолией. Он кутался то в пледы, то в квартирную тьму, выключая все лампы и зашторивая окна. Сорил стихами и листами, вырванными из блокнота. Подолгу сидел на балконе, умостившись на перилах — смотрел в небо, на птиц или незримые звезды, прячущиеся за городской засветкой. Дайшо облокачивался рядом и не говорил ни слова: между ними разливалось что-то настолько тонкое и едва уловимое, как выдох на стекле. Вздрогни, отстранись на миллиметр — растворится. Дайшо делал ему чай и запускал пальцы в волосы, осторожно перебирая до тех пор, пока Коноха не прикрывал глаза, проваливаясь в сон, чтобы через несколько часов снова развести крошечную, локальную осень в стенах квартиры. У Конохи миллион шарфов в клетку, но ни одной рубашки — ни в клетку, ни просто — сплошные свитера, в которых ему жарко. — Так зачем ты его надел? — Дайшо трет переносицу. Коноха выдвигает максимально валидный аргумент: — Затем. Дайшо закатывает глаза. Коноха ерзает и закатывает сползающие рукава. Трет нос. Дайшо следит за его рукой, мажет взглядом по веснушкам и синякам под глазами. Официант ставит перед ними две тарелки с тыквенным пирогом, следом две чашки чая — пахнет чуть терпко, бергамотом. Дайшо морщится, нехотя берет в руки вилку. — Я же сказал, что это не обязате… — начинает Коноха, дотрагиваясь до его плеча. — Я слышал, не глухой, — Дайшо дергает головой и втыкает вилку в свой кусок пирога. Бурчит: — Что дальше? Тыквенный латте? — Мне нравится тыквенный латте, — пожимает плечами. — Я не хотел этого знать. — Хо… — Не хотел, — настойчиво повторяет Дайшо. Коноха поднимает руки в примирительном жесте и дергает бровями, округляя глаза: — Хорошо, хорошо. Но если что… — Цыц. Коноха молча тянет к себе тарелку, чуть заметно ухмыляясь. Свой пирог он уминает быстрее, чем Дайшо отламывает кусочек от своего. Пробует, медленно пережевывая, словно не уверенный, не отравят ли его гастрономические боги за то, что он вообще согласился это попробовать — пирог из тыквы, с ума сойти. Спасибо, что не морковный — морковный всего лишь на втором месте в списке любимых Конохи. В прошлом году фаворитом был яблочный, в позапрошлом — вишневый. Дайшо надеется, что в следующем будет не луковый. Коноха стреляет в него глазами и изо всех сил напрягает щеки — так, что появляются ямочки — кусает губу, стараясь не смеяться с выражения лица Дайшо. На языке разливается вкус имбиря, корицы и сладкой-сладкой тыквы. Не так противно, как могло бы быть, но Дайшо все равно демонстративно кривится. Коноха не выдерживает и смеется себе в кулак, пытаясь замаскировать под кашель — впрочем, неудачно. Дайшо фыркает, когда Коноха тянет тарелку на себя, нацеливаясь вилкой на оставшиеся две трети куска. — Подожди. — Коноха поднимает на него вопросительный взгляд. Дайшо вытаскивает из подставки — зубочистку, из кармана — зажигалку, и втыкает зубочистку в пирог. — Ты серьезно? — спрашивает Коноха со странной интонацией, что-то среднее между восторгом и «какой идиотизм». Дайшо тоже считает, что идиотизм, но решительно поджигает кончик зубочистки. — Загадывай желание. Коноха улыбается ему и смотрит на огонек. Зубочистка горит быстро, но он не спешит. — Любое? — Очевидно. — Даже если ты будешь против такого желания? Ну что за манера. Дайшо фыркает. — Даже если я буду против такого желания. — Зубочистка сгорела до половины, пепел вот-вот обвалится. — Дуй уже. — Даже если я загадаю быть птицей? — Даже если ты загадаешь быть монстром. Коноха хитро улыбается. Дайшо смотрит, как отблеск огня пляшет в его зрачках и тянется переплести пальцы. Даже если морем, горой, хвостатой кометой, отчаянием, городом или планетой. Даже если быть тем, кто никогда не встречался с ним, с Дайшо, в огнях желтоглазых фар на том дождливом перекрестке. Конохе достаточно быть Конохой. Наверно, это так глупо. Бестолково даже: тонуть в ощущении, которое сродни необходимости дышать. А у Конохи набор старых кинофильмов, созвездия на коже, ужасный вкус и повышенная тактильность. У Конохи куча шарфов в клетку, «Поларойд», смазанные снимки на рабочем столе в цветастой рамке, проблемы с кофеваркой (Дайшо начинает подозревать, что это — спектакль, но проверять не собирается) и какая-то ненормальная любовь к дождю и прогулкам. Еще у Конохи почти птичий разлет ключиц и топорщатся волосы возле самой шеи. Тени ложатся на плечи мазками. Дайшо слушает его пульс, прикладывая руку к чужой груди — зеркально: на его собственной теплая ладонь Конохи. Чтоб каждый стук сердца запомнить на годы. Они никогда не умрут. Останутся солнцем над городом, в кронах деревьев и сколах дорог. В зашторенных окнах. И в гуле ветров. За окном разливается ночь, будто море. Сентябрь сгорает последним днем.