Дайте хоть раз в любви захлебнуться

Вдалеке кричат чайки. Алые, почти кровавые в своей яркости облака расползаются по закатному небу, сгущаясь все сильнее, а легкие волны ударяются о воду, давая безо всякого прогноза понять, что скоро начнется шторм. С тех пор, как они переехали жить в Италию, за несколько часовых поясов от дома, он может видеть сие прекрасное место каждый вечер. Каминари тихо усмехается, расталкивая голыми ногами остывший песок, и идет ближе к берегу. В такое время здесь не бывает больше одной влюбленной парочки, и то, скорее, иностранцев, что стороннему наблюдателю может показаться необычным, потому что местные давно привыкли к своим привилегиям, и пляж под боком не кажется им чем-то поразительным. Более того, многие опасаются находиться у моря поздно из-за суеверий, погодных условий, да и отбойные течения нередкие, к ночи холодает. Денки спускается ниже, осматривая пустые окружающие красоты и улицу, по которой даже машины уже не ездят. Циферки о количестве населения в строке гугла оправдывают себя. Он с давних пор восхищался водной стихией: волнующая, пугающая, кажется, вот-вот поглотит своей гущей. Сколько опасностей таит в себе тёмная глубина — одному Богу известно. Никто не рассказывает, как это происходит. Но и оно понятно — некому. Те, кому довелось испытать на себе гнев соленых волн, пишут, как закладывает уши, голова начинает гудеть от давления, взрывает мозг, легкие сжимаются от недостатка кислорода, а потом их сжигает вода, пучина вытягивает жизнь медленно и мучительно. Дальше следуют мрачные подробности для его нежной натуры. Предплечьем Каминари вытирает пошедшую носом кровь у подбородка и облизывает губу, чуть морщась от заметного привкуса железа, который ему никогда не нравился. Тот напоминает, насколько легко рвется человеческая плоть. Прибрежные волны подкатывают к самым ногам, заставляя вздрогнуть и осознать, что Денки, не заметив, уже зашел в воду. Он поднимает лицо к небу, прикрыв глаза, глубоко вдыхает чистый воздух, заставляя себя представить, и спустя минуту задушенно кашляет, сжав горло рукой. Неприятно, мало сказать, болезненно. Птицы наверху кричат о чем-то своем, призывая прислушаться, убрать с лица волосы и улыбнуться. Счастливые, могут летать, беззаботно петь, разглядеть всю прелесть этого мира, сбежать куда и когда угодно. А он смог бы так же? Денки тоже хотел сбежать когда-то, просто на своих двоих, но не получилось. Каждый раз новая надежда обрывалась, а теперь и бежать-то некуда, ноль сбережений и возможности связи с миром: в этом месте все друг на друга плевали с самых разных поз. Да и желание убегать совсем иссякло. Хочется решить ситуацию более кардинальным способом. Бороться — чтобы что? Проиграть, а потом заново? И так каждый раз? Всю чертову жизнь? Или, может, нужно показательно сдаться: отказаться от всех своих чувств, желаний, вероятных возможностей, развития, идей и стать улыбчивой безвольной куклой, подчиняться? Нет уж, увольте. Вся жизнь — война, и воюют на ней до смерти. Лучше закончить свободным и стать птицей в разноцветном закате, нежели оставаться, будучи мертвым внутри. Лучше выбрать в последний раз, но самому. Лучше мучительно страдать две минуты, чем еще тридцать, сорок, пятьдесят лет. Оно того не стоит. Не для него. Каминари тянется рукой к соленой воде, зачерпнув немного в ладонь, и трет лицо. Щиплет. Он медленно выдыхает, разворачиваясь, и вдумчиво идет по омытому берегу к высокому склону, напоминающему форму разбитого сердца издали. Кажется, он уже несколько раз слышал от постояльцев ближайших домов легенды об этом. Рассказывали, что сердце когда-то было целым и радовало глаз каждого пришедшего на песчаный островок. Как когда-то много лет назад, одному светлому душой юноше, влюбленному до безумия, довелось узнать, что его суженый смеется над их несостоявшейся свадьбой, развлекаясь в женских объятиях. Не хочет возвращаться домой, зная, что там его ждет нежеланный, но не позволяющий уйти и забыть, оставив в прошлом ошибочный порыв молодости, превратившийся в опостылевшую привычку. Молодой человек, не выдержав ужасной правды, выплакал все свои чувства и бросился вниз с обрыва. И будто бы в ту же ночь молния ударила в камень, словно сам Зевс разгневался на человеческую несправедливость, расколов тот прямо посередине. С тех пор каждый заглянувший сюда вспоминал о своей второй половинке. Денки искал информацию о легенде на просторах интернета, но так ничего и не нашел, решив в итоге для себя, что это просто привлекательная сказка, которая нравится людям. Он отворачивается от ветра, потирая плечи в длинной футболке, и безразлично смотрит перед собой на качающееся море, поднявшись до самого верха. За время того(а сколько он уже на пляже?) небо успело потемнеть, бирюзовая пучина стала выглядеть глубже и страшнее, а крики чаек растворились в закате. Шаг — это не сложно. Паблики в социальных сетях уверяли, что нужно всегда идти вперед. Каминари покачивается на месте, глянув вниз, и судорожно вздыхает. В детстве мама читала ему книжки о могущественных существах: волшебных, будто ожившие сновидения, очаровательных, как капли утренней росы и сильных, словно сами боги спустились на землю к грешникам — русалках. В те времена все было иначе. Тогда Каминари не знал, что ему нельзя любить, нельзя существовать, не знал, что та будет оставлять на его теле и душе многочисленные раны, незаживающие синяки, в попытках исправить главную ошибку своей семьи. Тогда он еще много чего не знал и ни капли не ведал о будущем. Парень встряхивает головой, шагая чуть ближе. Зачем только вспомнил об этом сейчас? Это не его путь. Он выбрал иной и всё должно закончиться. Пожалуйста, пусть этот кошмар уже прекратится, пожалуйста, Господи, просто дай этому закончиться, подари силы на шаг и всё, ну же! Денки рвано дышит, чувствуя, как кружится голова и подкашиваются ноги, а перед глазами раздвигается синева с острыми выступами, приглашая его в свои объятия. Она не знает прощения или пощады, ей не важно, святой ты или грешник, неведомо, сколько ты пьешь или молишься в сутки, здесь каждого встретит один покой. Море волнуется раз. — Девочка влюбилась в море, оно звало ее за собой… В голове мутно, а в горле стоит ком. Никто не говорил, что исполнять последнюю волю легко. Легко никогда и не было. Но сейчас просто страшно. Липкий ужас окутывает тело, в голове пустота. Море волнуется два. — Солнце освещало тропою, путь, овеянный мглой... Тихие мотивы пробирают до глубины души и Каминари приходится несколько секунд обрабатывать осознание того, что он слышит чью-то песнь. Она восхищает, заставляя задержать дыхание и распахнуть глаза, а от этих нехитрых действий разум проясняется сам. Мягкий протяжный голос доносится снизу, протекая по жилам и добираясь до сердца, парень оглядывается. В поднимающихся волнах мерцает яркая чешуйка, тут же скрываясь под толщей воды. Денки резко моргает, вглядываясь в море. Он что, отключился? Случайные галлюцинации? А голос всё манит к себе, отскакивает от поверхности, льется прямо в уши, заставляя забыть, зачем он вообще здесь стоял. Парень зачарованно отшагивает и, развернувшись, спускается обратно на пляж, обходя камень. — Ты не успеешь проснуться! Кричали ей птицы вдали... — Каминари неверяще смотрит перед собой, приоткрыв рот. Когда тебя бьют затылком о тупые предметы перед глазами иногда вспыхивают какие-то образы на доли секунды, но этот уж слишком реалистичный. Усталые фиалковые глаза смотрят в самую душу, а ниже.. блестящие чешуйки поднимаются к торсу, переливаются всеми гранями перламутра даже без солнечного света, что скрылся за тучами, и уходят под постепенно темнеющую воду, не давая никакого обзора. — А я тебя ждал. Думал, ты будешь прыгать. Снова пришлось бы ранить хвост об эти опасные стыки, — отстраненно говорит кто-то или что-то, не отводя от него нечитаемого взгляда, абсолютно человеческого, и вздыхает. — Зачем? — тупо спрашивает Каминари, от шока забывая моргать. Море волнуется три. — В каком это смысле? Вы, ребята, странные. Сколько вас не встречаю, всё не могу привыкнуть к такой беспечности. Это у нас есть века жизни и магия в запасе, а у вас ни первого, ни второго, да еще и кость одним тычком сломать можно, это я об органах не говорю, их взглядом реально разорвать. И это вы то — на скалы? Знаю я, что душа у вас сильная. Любому заклятию фору даст. Вот и живите, пока солнце светит. А оно светит всем. Парень опускается на холодный песок, потому что ослабевшие ноги не держат, и трет рукой глаза, начиная приходить в себя. Чувствует, как заново накрывают отхлынувшие эмоции, с которыми он сюда шел. Где-то внутри появляется злость от непонимания. Его остановили зачем-то, когда только решимость вернулась, ничего не объясняют, да еще и втолковывают какую-то субъективную чушь. — А ты что, сам Бог, чтобы так говорить? Думаешь, долго живешь, а потому за всех отвечать можешь? Как бы много ты не видел, это еще ничего не решает. У каждого свое бремя. И обо мне ты ничего не знаешь. Как и права выбирать за людей не имеешь. Не представился, ничего, сидишь, песни поешь. Всем бы только определить, как мне лучше и что делать, чтобы правильно было. Только я знаю, как для меня правильно, — Денки прижимает дрожащие от страха руки к сердцу и смаргивает горячие слезы, стискивая челюсти. Тут, за скалой, нет ветра, но холодно точно изнутри, море рядом неожиданно нагоняет ужасную тревогу, как и то, что сидит перед ним, рисуя на мокром песке невнятные узоры, — Для чего ты меня остановил? Я все равно пойду. — Куда, обратно наверх? Ну, иди. Удачи, потому что она тебе понадобится. Видишь птицу, летящую под тучей? — резко переключается его странный собеседник, всколыхнув воду хвостом, и задирает голову, указывая ввысь когтистой рукой. — У них всё бескрайнее небо. У нас весь мировой океан. У вас вся суша. Так ты думаешь? Думаешь, что, если выберешь что-то другое, не то, что отведено людям, проще станет? Я напомню тебе. Схема полностью другая. У вас всё: моря, океаны, суша, острова, небо, космос, скоро и под землей всё приберёте. А мы с ними под контролем судьбы и в тех местах, которые вы не забрали. Пока не забрали. Правда хочешь отказаться от всего, ради намного более меньшего, чем имеешь уже? Ты не подумай, я не жалуюсь, у всего свои плюсы. Но вот в эту ловушку ты загнал себя сам. И вместо того, чтобы искать выход, ты выбираешь смерть? У тебя есть тысяча свободных дверей, а ты пытаешься пробить единственную, закрытую на замок? — недовольные глаза в нескольких метрах щурятся до щелок, а рука в песке сжимается. Каждое слово режет по сердцу, словно сдирает корки с только-только заживающих ран, как липкий пластырь. И ведь никаких уточнений в чужих словах, а как будто знает всё, как будто видел, забрался в голову, мысли, вскрыл боли своими когтищами. — Д-да, да о чем ты вообще! Двери, тысяча, всё? У кого-то другого — может быть! А в моем мире есть лишь запреты. Нельзя видеться с братьями наедине, нельзя гулять дольше часа, нельзя ходить в общую школу, только частную, католическую, с таким режимом, что врагу не пожелаешь, как в изощренной тюрьме. Я не слышал, не видел даже точки от своих друзей последние два месяца, потому что мама разбила телефон, ведь он мне не нужен, как она считает. Работать — нельзя, потому что, а вдруг появятся свои сбережения, можно читать молитвы и помогать во всем по дому, строя из себя другого человека. Общаться тоже ни с кем нельзя, пока я не «исправлюсь». Ведь я другой, ха-ха, а это грех и вообще ошибка природы, не могли меня таким родить, только не мои любящие идеальные родители, нельзя даже смотреть в сторону мужчин! З-зато можно.. можно широко улыбаться всем знакомым... единственному окружению, сначала дожидаться, пока у мамы сорвет башню за любое «не такое» слово в ее понимании, и она толкнет меня в какой-нибудь угол дома, а сверху добавит посудой, а потом, вечером, придет отец, и после будет больно дышать еще несколько дней, как минимум. Даже если я скажу кому-нибудь, здесь и дела никому нет, а полиции я в помине не видел, никаких средств связи, бабушек и теть тоже у меня нет, никого нет! Зн-наешь, Джиро, наверное… она, наверное, уже сошла с ума, а ведь д-даже точных координат не знает, ни прилететь... ни сообщить в органы, — он закрывает лицо локтем, судорожно всхлипывая, и пытается сглотнуть, потому что горло охрипло, сам не заметил, как на эмоциях перешел на крик. Живот сводит от внутренней паники, выворачивает органы. Хочется попросить паузы, помощи, чтобы кто-нибудь появился, просто обнял, защитил от страшной реальности собой и всегда был рядом, чтобы вытащил из непроглядной бездны за волосы, чтобы стало по-другому, с чистого листа. Чтобы стало легче. Каминари сорвано дышит, глотая воздух и слезы, и хрипит в ладонь от накатившей истерики, потому что кричать не получается. Сверху ему вторит гром. Встать на ноги вновь тоже не выходит, парень отчетливо понимает, что он не сможет подняться второй раз, не совладает со страхом и налетевшими воспоминаниями, и это гнетёт еще сильнее. Почему нельзя просто взять и сдохнуть? Лечь прямо тут, раскинуть руки в стороны на белом пляжном песке, и больше никогда не вставать. Лежать день, два, неделю, месяц, чтобы ненужная функция дыхания отключилась сама. Чтобы никто здесь Денки не нашел и не трогал, а потом пусть его заберет соленое море на свое дно. В вечную темноту и тишину. Футболка неприятно липнет к телу из-за льющего стеной дождя. К плечу прижимается что-то теплое, похожее на шарик света, и вдруг становится настолько спокойно, как будто тело с головой скрыло мягкое одеяло. Он поднимает голову, впервые за последние часы вдыхая полной грудью, и смотрит перед собой, щурясь, периодически стирая остаточно стекающие дорожками слезы. Существо все так же молчаливо сидит на своем месте, вытянув к нему руку, а на его щеках блестят какие-то странные капли. — Вода пока еще не твоя стихия. Иди ближе, сюда дождь не попадает, иначе замерзнешь, — и отворачивается, тише добавляя своим и без этого монотонным голосом, — Я не кусаюсь и плотью не питаюсь в принципе. Каминари прикусывает щеку, стараясь оценить обстановку воспаленным сознанием, но в итоге болванчиком кивает, и медленно подползает по сырому берегу на негнущихся конечностях дальше под скалу, садясь рядом с чужим хвостом. Вблизи тот еще невозможнее и парень во все глаза разглядывает влажные чешуйки, не рискнув, правда, потрогать. Он шмыгает носом, обхватывает колени руками перед собой, и смотрит вдаль, на разливающееся море. Молчание немного расслабляет, но заставляет вновь погружаться в собственные трудные мысли. — Расскажи мне о своих друзьях. Ты упомянул чье-то имя, Джиро, кажется? — Денки кидает быстрый взгляд на чужое лицо, а потом печально улыбается, сильнее сжимая руки. — Кьека Джиро, моя близкая подруга. Она сейчас очень далеко, но мы знакомы, наверное, всю жизнь, даже дольше. Я твердо убежден, что каждая наша новая реинкарнация находит другого и мы снова творим беспредел вместе. Она лучшая. Если бы мы не были радужными ребятами, которым нравится только свой пол в плане романтического партнерства, я бы попросил ее руки еще лет в пять. Хотя, скорее, она бы попросила моей, ха-ха, из нас я более инициативный, но она намного решительнее. Мы так и познакомились, вообще-то, представляешь, нам было по три года, она подошла ко мне на площадке, когда я громко смеялся, и треснула игрушечной гитаркой по голове, — парень счастливо смеется, закашлявшись от сухости горла, и поскрипывает зубами, потому что внутри сердца болезненно колет, — Она вечно была с гитарой в руках, что тогда, что сейчас. У нее тоже волосы фиолетовые, как у тебя, и взгляд этот вечно находящегося в себе человека. Только не обижайся. Кьека вмещает в себя всё лучшее мира, мне кажется, хоть и бесится иногда на мою несдержанность. Я ее очень люблю. И очень, очень сильно скучаю. За недели две до нашего переезда мы крупно поругались. Я знал, она ужасно себя чувствует, потому что не может ничего сделать, чтобы я остался с ней, у нее. Она такая, неизменно придет на помощь, отключит стеснение и будет кричать на всю округу, если со мной что-то случится. Я всегда старался соответствовать, чтобы быть хоть немного настолько же удивительным. А еще она в любой ситуации знает, что и как нужно сказать, чтобы я услышал, — он неприлично сморкается в край футболки, пытаясь согреть пальцы-ледышки, и не может отделаться от ощущения, что аж дыхание замерзло. Джиро тоже холодная, вегетососудистая делает свое дело, но при этом с девушкой рядом тепло. Сбоку появляется чужая бледная рука, заставляя дернуться, но ничего более не происходит, та просто останавливается у его головы, а в ладони виднеется прозрачная жидкость. — Я ее очистил, она не соленая, дистиллированная вода, как ваша, которую вы употребляете. Пей, — рука не двигается, не дрожит, вовсе не проявляет никаких признаков живости, только вода в ней плещется от долетевшего порыва ветра, и глаза смотрят безразлично, но серьезно, дожидаясь. А Каминари уже ничему не удивляется. Наклоняет голову, принюхиваясь, кажется, что гланды слиплись, и едва притрагивается к запястью, отпивая глоток. То очень холодное, а вода вправду обычная минералка. Он сглатывает, фантомно ловя момент, как мозг начинает соображать от долгожданного насыщения, и благодарно улыбается, поднимая красные от слез белки на собеседника. — Спасибо огромное. Как тебя зовут? Или у вас нет имен? Прости, я не очень шарю в русалочьих штучках, — от явно веселого смешка он снова вздрагивает, почти успевая надуться. — Звучало ужасно. Знаю я, какие у вас про мой народ мифы, лучше всяких анекдотов. Меня зовут Хитоши. У нас это имя означает, хм, молчаливость коралловых рифов, — негромко рассказывает Хитоши, и это самое большое количество информации о себе, которое тот дал за их, вообще-то, длинный диалог. Хотя, если подумать, диалогом это назвать сложно. Денки учтиво мыкает, перекатывая имя на языке. — А у нас это означает «уравновешенный», тебе подходит. Меня зовут Денки Каминари, имя читается скучновато, как «электричество». Но мне, вообще-то, тоже подходит, если рассматривать со стороны взрывной силы характера. Оо! У меня есть друг, его зовут Кацуки Бакуго, и, вот, с ни-им в количестве взрывов даже я не посоревнуюсь, — парень придерживает кровящую губу пальцами, хихикая, и корчит рожицу, похожую на «я вас всех уебу» от Кацуки. Хитоши тоже посмеивается, — Он предводитель всего нашего сквада, потому и бакусквад. У нас у равные права, как бы, никакой иерархии, но Кац-кун всея папочка и почти сам Господь, иначе он не стал бы ни с кем из нас тусить. Но, на самом деле, Бакуго отличный человек и друг. На него всегда можно положиться и довериться, зная, что ни одного грубого слова ты не услышишь, если тебе требуется помощь с реальной проблемой. Даже погладит, если очень хорошо попросить. Душу типа продать, ага, — спины что-то касается и плавно двигается вниз, почти не прижимаясь к прилипшей футболке. Денки замирает, хлопнув ресницами. — Как-то вот так? Стоило спросить сначала, мне жаль, — незаметное поглаживание прекращается так же быстро, как началось, а парень отмирает, прокашлявшись, и смущенно трет бедро, стряхивая высохший на ногах песок. — Да, так, можно еще посильнее прикасаться. Кстати, за прикосновения в нашей банде отвечаю я, а еще Мина и Эйджиро! Мы просто команда «заобнимаем всех», когда вместе. Остальным очень не нравится. Мина, кстати, наша условная мамми, потому что она буквально менеджер и главная заводила, если ты понимаешь. Однажды она приехала за нами из школы на угнанном вырвиглазно-розовом лимузине, а ей тогда было четырнадцать, блинчики несчастные, четырнадцать! Актуально удивляюсь, как ее тогда не привлекли и что такое она выдумала в участке, — быстро щебечет Каминари, переводя тему из-за вспыхнувших в голове воспоминаний, и широко улыбается, уже забыв про боль в губах. Со стороны вкупе с окровавленным ртом выглядит жутковато. Хитоши иногда кивает для верности, показывая, что вдумчиво слушает, приглаживает хвост поверх, смотря на парня, и тоже слегка улыбается глазами, повторяя просьбу рассказать что-нибудь. На душе у Денки медленно, но очень верно расцветают бутоны розовых пионов. — Еще у нас есть такие ребята, как Урарака, например, самая милая во Вселенной булочка с огромным сердцем и любовью внутри. Мы все немного шипперим их с Миной, если честно. Все, кто тусят с нами, самые удивительные и прекрасные, это правда. Когда у меня был еще не столь строгий график и мы были все в одном учебном заведении, мы часто веселились вместе. У меня даже парень был, пока я не переехал сюда. Наши отношения не были построены на великих чувствах и вечных обещаниях, но он мне нравился и вместе нам было комфортно, что уже весьма неплохо, — он поджимает вновь подрагивающие губы, опустив взгляд, и угасает, шепча куда-то в колени, — Я хочу к ним. Но я даже не знаю, услышу ли когда-нибудь еще их голоса… Волны разбиваются о своих сестер все реже, ветер уже не воет так пронзительно, разрезая барабанные перепонки, а прошедшая истерика с последующим быстрым эмоциональным всплеском перерастают в молчаливую апатию. Оттенки природы меркнут перед глазами. — У тебя такие невероятные друзья. Ты намного сильнее, чем тебе думается сейчас. Ты уже пережил и выдержал многое. Они все ждут тебя. Они все в тебя верят, даже сейчас, когда ты едва не шагнул в пропасть, понимаешь? Жить нужно ради себя. Но, когда ради себя уже не кажется возможным... позаимствуй у кого-нибудь силу. Продержись и выберись ради них. Ради вашего совместного счастливого будущего. Даже, если ваши пути разойдутся когда-нибудь. Пусть это будет твоим решением или судьбы, а не твоих мучителей. Дай себе новый шанс. Тот, кто погас, будет ярче светить, чем кометы, пролетающие над планетой. Денки жмурится от горячих стекающих слез, впиваясь обломанными ногтями в лодыжки, и плачет в голос, не сдерживаясь, выжимает из себя всё. Звуки вокруг размываются, а в ушах отдаются чужие слова и ругань Кьеки над его очередным тупым подколом. Он, конечно, не видит, но по мраморному лицу рядом так же стекают блестящие разводы. Холодная кровь не означает бесчувственное сердце. Дождь заканчивается вместе с горькостью на душе и языке. Тучи продолжают двигаться по небу, волны утихают, капли омывают камни, но вдалеке уже виднеются проблески солнца, скользящие по светлеющей воде лучи. Если ты остановишься, то ничего больше уже не будет. Потому никогда не поздно это провернуть. Но лучше сделать шаг вновь. А после еще один, еще и еще. Вечная остановка — это то решение, которое действительно стоит откладывать столько, сколько будет получаться передвигать ноги. — Это рассвет, что ли? Когда пришло утро? — Каминари трет опухшие глаза запястьями, всхлипнув, и делает несколько дыхательных практик, напоминая себе, что нервная система у него в одном экземпляре, как и сердце, легкие, и все остальное(или около того(в любом случае, запчасти жизненноважные)). Стоило бы ценить это побольше, потому что, кто еще о нем позаботится сейчас. Как-то Джиро на философском отходняке сказала ему, что «ты никогда не одинок, Денки, пока у тебя есть ты сам», и это единственная истина, которую нельзя забывать. Солнце кончиком выглядывает из-за горизонта, наполняя синие суровые тучи голубым, а воду заставляя сверкать после прошедшего шторма. — Да. Люблю приплывать сюда, чтобы на него посмотреть. Парень кивает и смотрит на расползающийся вдали свет. Сознание совсем пустое после произошедшего, а глаза так и норовят закрыться. Он пока даже не знает, как справиться с тем, чтобы добраться домой. Руки уже не дрожат и согрелись, наконец, а на губах фиксируется усталая улыбка, едва приподнятые уголки. Должно быть, судьба выглядит как-то так. С хвостом и ледяной кожей. — Спасибо. Это был очень хороший урок и дружеская поддержка. Я, наверное, доставил тебе проблем. — Не доставишь, если не скажешь кому-нибудь, что тут под скалой бесплатная терапия от русала. Они синхронно фыркают, чуть-чуть прикоснувшись плечами. — Ты же не сдашься, правда? — Хитоши поворачивается к нему и внимательно смотрит в лицо, пока очередной ветерок заставляет высохшие сиреневые волосы отчаянно пушиться. Это внезапно мило выглядит. — Не-а. Ну, во всяком случае, я постараюсь придумать какой-то план. Я не должен и не хочу больше так жить. Я хочу быть свободным и для этого у меня есть все права с самого рождения, я не обязан никому доказывать настолько очевидные вещи, — парень хмурит темные брови, а потом по-детски хлопает в ладошки, делая выпад вперед, заставив другого опешить и отшатнуться, — Прости, пожалуйста, но можно потрогать твои волосы? Почему они такого неестественного оттенка? — А. Предполагаю, что, если бы я появился у вас, они были бы какого-нибудь другого цвета, но там, где живу я, света нет и вообще все по-другому, поэтому для нас подобные цвета в порядке нормы, — тот немного наклоняется, неторопливо отвечая на чужой вопрос, а Каминари в это время беззаботно зарывается пальцами в пряди, распахнув глаза от немого восторга. Кто бы мог подумать, собственно, что когда-нибудь с ним произойдет такая ситуация. — Ого, они жесткие. Но приятные, хоть структура совсем другая. А я хочу осветлить свои! В желтый, может быть, хоть при моем натуральном черном это будет сложно. Хочу изменений, типа начало новой жизни, все дела, как только придумаю, как съехать, — парень позволяет так же коснуться когтистой ладонью своей шевелюры, и доверчиво прикрывает глаз, улыбаясь. Ему честно нужно вернуться, пока все не проснулись, но он не может ничего сказать, потому что сейчас так.. комфортно. — Тебе пора. Мне тоже, — говорят за него и отталкиваются от берега, не медля, погружаясь в воду по грудь. Та уже успокоилась, вновь оседает и становится видно поблескивающий под толщей натуральный хвост. Денки заново осознает, с кем он провел последние часы, и выдыхает, занавешиваясь челкой. Не хочется уходить. Страшно, что это ощущение спокойствия пройдет, что он снова опустит руки, а сюда не сможет прийти, к тому же, вдруг они вообще больше не увидятся? Это пугает только сильнее. — Мы ведь еще встретимся? — быстро спрашивает парень, не успев и правильно сформулировать мысль, и поднимается на ноги, покачнувшись, чтобы подойти ближе. В те словно свинца залили. Хитоши смотрит на него все так же не читаемо, но расслабленно. Неясно слегка улыбается. — Думаю, да, — и разворачивается, отплывая вдаль. В пробивающихся лучах солнца происходящее выглядит, как анимационная картина. — Ловлю на слове, Хитоши! — хрипловатым криком догоняет его Денки, оббежав скалу, и стирает щиплющие раздраженную кожу свежие слезы, комкая в пальцах подсохшую футболку. В конце концов, его мир теперь корабли без бортов. Как там парень сказал, «всё их»? Вот и заберется в свои владения, если понадобится. Всего лишь исследовать весь мировой океан ради поисков одного русала, как два пальца. Он тоже улыбается, смотря на возвышающийся из-за горизонта огненный шар. *** У Каминари в комнате окно широкое, еще и на первом этаже дома. Правда, снаружи стоит сигнализация, после того, как он несколько раз через него сбегал — до земли-то метр. Делать парень так давно перестал, потому что понял, насколько это бесполезно, но место все еще было самым его любимым. С утра можно наблюдать рассвет и мерзких соседок, днем за нередкими здесь дождями, вечером смотреть невероятные закаты, а ночью во все глаза разглядывать созвездия, прижимаясь лицом к стеклу. Вот и сейчас парень прижимал к себе худые ноги, сидя на небольшом подоконнике, и подсвечивал фонариком лист, водя по нему карандашом, прорисовывая линии маленьких чешуек. Прошло уже, наверное, недели две, а он так ничего нормального и не придумал. Единственные реальный вариант на сегодня, это предложение от школьного(какого еще) знакомого торговать таблеточками, но, очевидно, вариант хреновый, мозги у Денки пока остались. Ключевое слово — пока, а чтобы так и продолжилось, стоит немедленно сваливать, чего без трат не сделаешь. Поэтому он, нет-нет, да и возвращается к оглашенной идее в своей голове. С другой стороны, он недавно смог написать Джиро с чужой страницы, сразу попросив, чтобы та не отвечала, и быстро удалив сообщение в диалоге после того, как на нем повисло «просмотрено». Та ничего и не ответила, но теперь девушка хотя бы знает, что он жив и здоров, если это вообще можно таковым назвать. Маленькая победа. Время переваливает за второй час ночи, когда он, будучи полностью увлеченным рисунком, чувствует, что что-то не так. Как будто бы в комнате изменения. Но родители точно спят, как и его младшие, а животных у них нет, поэтому подобное абсолютно невозможно. Каминари откладывает тетрадь с колен, сглотнув, и осторожно оглядывается, а после едва успевает зажать себе рот рукой, отлетая от подоконника. Прямо за окном стоит чья-то живая фигура, которую не получается разглядеть, так как фонарей у них нет. Да, дом не огражден, но раньше такого не бывало. Он вжимается в противоположную стену, направив фонарь в стекло трясущейся рукой, и напряженно хмурится, подойдя чуть ближе. А потом совсем впадает в ступор, возвращаясь обратно и судорожно поднимая раму. — Какого черта… — Приветствие так себе, если честно. Я снял эту красную штуку, подумал, что она помешает тебе открыть. Извини, что напугал, но я сильно торопился, — объясняется Хитоши, прямо, как в их первую встречу, одергивает толстовку и морщится с непривычки. У них, конечно, есть подобная одежда, но все другое. — У тебя... у тебя же ноги! — Денки прикусывает губу, чувствуя, что глаза скоро выпадут из орбит, и абсолютно ничего не понимает, а мозг отказывается переваривать информацию, — Как ты оказался здесь вообще и почему, ты не мог знать мой адрес, я же не говорил, да и сориентироваться… — Ты наблюдателен. Это очень неудобно, кстати, в них намного больше всяких штук, которыми нужно управлять, не понимаю, зачем они, когда есть хвост. Но я вышел на сушу еще вчера, если честно, и у меня было время привыкнуть. Тут и разговаривают все чуть иначе, недружелюбные такие, энергетика другая. Я не передвигался по миру с тысячи девятьсот пятнадцатого, но, благо, опыт у меня есть, поэтому я все-таки справился со сложившейся задачей. Я уладил все дела у себя и решил, что... — на бледном лице в свете фонаря мелькает какая-то непонятная эмоция и Каминари чуть не падает, отмерев, перегибаясь через окно и повиснув на чужой шее. Тазовые косточки больно упираются в твердый край, а тело под ним дергается, но не отодвигается, иначе он бы просто грохнулся, разбудив всех и сломав что-нибудь себе. — …так вот, я решил, что у меня есть возможность тебе помочь. И я хочу помочь. К прочему, я давно не был на других берегах, где у меня имеются знакомые, так что, эм-м, Денки. У меня есть два билета на самолет через шесть часов. А еще нужно добраться. Поэтому, если ты точно уверен и готов, то полетели вместе. К тебе домой. Дом же там, где близкие люди, правильно? — обычные руки, чуть меньше и уже без когтей, а просто с длинными черными ногтями, словно выкрашенными лаком, аккуратно касаются его около ребер и, кажется, мимолетно гладят, отстраняя от себя. Каминари по-настоящему безумно улыбается, закрывая глаза руками. Он, что, серьезно в сказку попал? Если да, то как остаться в ней насовсем? — Откуда у тебя наша валюта? Ты же не... — Я же не. У меня были определенные сбережения жемчуга, золота, алмазов, что-то у меня с собой в чистом виде, а что-то я сразу продал. На самом деле, по земле ходит намного больше «не совсем людей», чем ты можешь себе представить, и мне помогли. Парень крепко сжимает холодную руку и тупо кивает, не зная, как успокоиться. Для него такого никто никогда не делал. Особенно, понимая, что взамен ничего равноценного не получит. Конечно, друзья вытаскивали его из любого дерьма, но из семьи не смогли бы и с помощью Господа Бога. А тут и Бог-то явно другой, если вовсе приложил к руку, и вообще... Чем он заслужил это, что такого сделал, чтобы, наконец-то, встретить своего (не)ангела-хранителя? Парень не знает. Что будет дальше - тоже. Денки запрокидывает голову и глубоко дышит, чтобы прийти в себя. Потому что ему пора собираться. И, наконец, возвращаться домой.