Любви моей ты боялся зря

Любви моей ты боялся зря, Не так я страшно люблю. Мне было довольно видеть тебя, Встречать улыбку твою. И в тёплом ветре ловить опять То скрипок плач, то литавров медь… А что я с этого буду иметь, Того тебе не понять.

Можно было вернуться в Небесную Столицу сразу же, едва покончив с делами. Но им повезло оказаться в мире людей аккурат на Праздник Драконьих Лодок, и Цинсюаню ужасно хотелось посмотреть соревнование. У пристани суетился народ, горожане украшали лодки кто во что горазд — яркими лентами, цветами, причудливыми драконьими мордами из дерева и соломы. До начала гонки оставалось ещё добрых три часа. Цинсюань вертел головой, с интересом наблюдая за приготовлениями, и то и дело перебрасывался словом-другим с хозяевами лодок. — Господин, желаете подсобить? — улыбнулся ему коренастый лодочник. — А нужно? — ответил на улыбку Цинсюань. — Вам сподручнее, прикрепите конец вон туда, — он передал Цинсюаню ленту, мазнув по его пальцам шершавой, загрубевшей ладонью. Летнее солнце палило, словно огромная, зависшая в небе головня. Лодочники то и дело утирали испарину с бронзовых лбов, и Цинсюань мысленно похлопал себя по плечу за дальновидность: на нём сегодня была широкополая шляпа с длинной полупрозрачной вуалью. Господин Повелитель Ветра не мог позволить себе обуглиться, словно один из деревенских работяг. Ему, в конце концов, необходимо было соответствовать образу! К тому же, кожа Цинсюаня, от природы светлая, что рисовая мука, моментально краснела и начинала болеть, стоило лишь пробыть на пекле слишком долго. Но, несмотря на это, он любил солнце, любил смотреть, как оно играет на воде и листьях, любил впитывать его жгучую ласку. Сырости и промозглости иных божественных дворцов он без колебаний предпочитал деревенский, залитый солнцем пирс. В отличие от Мин И. — Я здесь торчать не собираюсь, — отрезал его хмурый спутник, широким шагом направляясь прочь от берега. — Но Мин-сюн, тут же интересно! — убедившись, что лента хорошо закреплена, Цинсюань махнул лодочнику и заторопился следом за другом, не оставляя, впрочем, попыток задержать его. — Когда ещё нам выпадет случай поучаствовать в приготовлениях к гонке драконьих лодок? — Они навешают на свои корыта кучу цветных побрякушек, наплевав на маневренность и сопротивление ветра, нечего здесь смотреть. — Мин-сюн, — вздохнул Цинсюань, — но как же близость к народу? — Я ещё не забыл, что это, чтобы освежать память столь радикальным способом. Мин И терпеть не мог жару. Под солнцем его щёки трогательно розовели, на высоком лбу выступали капельки пота, и он то и дело бросал на солнце хмурые уничижительные взгляды, будто хотел сдёрнуть его с неба и закопать под ближайшим кустом. А ещё под солнцем его всегда клонило в сон. Вот и сейчас взгляд светлых глаз стал осоловелым и поплывшим, будто пьяным. Отбежав прилично, так что пирс скрылся из виду, Мин И остановился в тени дерева. Южнее простирался лес, между ним и рекой росли деревья купами по три-четыре, отчего казалось, будто лес протягивает к воде руки. — Что ж, будь по-твоему, — улыбнулся Цинсюань, поглаживая Мин И по плечу. — Прости, Мин-сюн, я всё время забываю, что тебе тяжело на жаре. — Мне не тяжело, — ворчливо отозвался тот. — Просто не люблю. — Да-да, — тихо рассмеялся Цинсюань: друг скорее рассердился бы, чем признал, что испытывает сложности. Ну что за упрямый воин без изъянов и слабостей! Подобрав подол ханьфу, Цинсюань присел под деревом, сдёрнул шляпу и с наслаждением откинулся на ствол. В тени было прохладнее, с воды дул свежий ветерок, где-то над головой звонко чирикала птица. Он обернулся к своему спутнику и с улыбкой постучал ладонью по пушистой травке рядом. Тяжело вздохнув, Мин И присел. — Устал? — спросил Цинсюань, глядя на его профиль и привычно млея от накатившей нежности. У Мин И был острый прямой нос и такие длинные ресницы, что почти доставали до бровей. С близкого расстояния можно было рассмотреть бледный звёздчатый шрам на скуле, словно туда пришёлся удар чем-то острым. Наверное, будь у Мин И чуть больше мяса на костях, округлость щёк совсем сгладила бы этот след. Но друг был вопиюще худ. — Мгм, — мотнул головой Мин И, мягко, но настойчиво подпихивая Цинсюаня в бок, чтобы тот подвинулся и поделился опорой. Однако Повелитель Ветра стойко держал оборону, не сдавая ни цуня. Эта тихая борьба продолжалась пару мгновений, пока Мин И не заподозрил неладное и не взглянул на Цинсюаня возмущённо. Его выразительные брови сошлись к переносице, и Цинсюань, коротко рассмеявшись, потёр пальцем сердитую складочку. — Перестань, — немедленно отшатнулся Повелитель Земли, уходя от прикосновения. Обида остро клюнула в грудь так, что это едва не отразилось на лице, но Цинсюаню всё же удалось удержать улыбку. Сам виноват: ему ведь прекрасно известно, что Мин-сюн не любит лишних прикосновений — он не раз говорил об этом. То, что Повелитель Ветра выбирает раз за разом проверять границы, стремясь отвоевать больше территории в одном конкретном сердце — его личная битва. Мин-сюн не виноват, что Цинсюань никчёмный воитель, нет смысла обременять его своей печалью. Вытянув ноги и пригладив ладонями подол, Цинсюань похлопал по коленям, не спуская с друга лукавого взгляда. Светлые глаза Мин И были подёрнуты сонной поволокой, даже веки слегка опустились, будто от тяжести. — Приляг, друг мой. — Вот ещё, — буркнул Мин И, но как-то лениво, будто возражал не только Цинсюаню, но и своим внутренним желаниям, и заранее знал, что это пустая трата времени. — Да будет тебе! До гонки ещё несколько часов, как раз восстановишь силы, а я пока попрактикуюсь, — подтверждая свои слова, он раскрыл веер и сделал движение запястьем, поднимая рядом с берегом небольшую воронку из ветра и капель воды. — Ложись, я тебе не помешаю. Смотри, как удобно, — он погладил свои колени, обтянутые белым и зелёным шёлком. Ткань ханьфу лежала крупными складками, мягкими даже на вид. Решимости в глазах Мин И поубавилось, он чуть подался вперёд, и даже морщинка на лбу разгладилась. «Ну, давай же!» — подумал про себя Цинсюань. Мин И взглянул на веер с непонятной завистью, и Цинсюань осознал, что всё это время лениво обмахивался. Складки шёлка подрагивали от движения воздуха. Если бы Повелитель Земли воспользовался предложением чуть раньше, его бы сейчас приятно обдувало. Цинсюань поманил его, чуть сильнее взмахнув веером, и увидел мысленным взором, как у выдержки Мин И рушатся опоры: обреченно вздохнув, тот повернулся и лёг, умостив голову поверх его колен. Цинсюань издал про себя победный клич. Против ожидания, Мин И лёг на бок спиной к реке, так что можно было рассмотреть каждую ресничку на его бледном лице. Окрыленный маленькой победой, Цинсюань опустил руку на костлявое плечо — Повелитель Земли не возразил, лишь прикрыл глаза и сложил руки на груди. — Разбуди меня, как станет невмоготу, — пробормотал он, устраиваясь поудобнее и притираясь щекой к ноге Цинсюаня под тонким слоем шёлка. От этого движения щёки Цинсюаня обдало жаром. Хорошо, что Мин-сюн этого не увидел. — Ладно, — тихо сказал он, не сводя глаз с мелко трепещущих ресниц. Тело Мин И было прохладным, как и всегда. Он вообще был не особенно теплокровным, и всё же ладонь Цинсюаня жгло сквозь ткань тёмных одежд так сильно, словно он прикасался к хорошо истопленной печи. — Сладких снов, — прошептал он, но Мин И его, скорее всего, уже не слышал: после прогулок по жаре он всегда спал как подстреленный — отрубался мгновенно и проваливался в такой глубокий сон, что Цинсюань, бывало, долго не мог его добудиться. До сих пор с приятным томлением вспоминались те несколько раз, что им доводилось ночевать вместе в придорожных гостиницах: растрёпанный Мин И, неуклюжий спросонья и ещё более ворчливый, чем обычно, был одним из самых драгоценных воспоминаний Цинсюаня. Нужно было отвернуться, заняться практикой, как он и говорил, но не было сил отвести глаза. Дыхание Мин И стало поверхностным, едва заметным: если не знать, что спит, можно было подумать, что он испустил дух, лёжа на коленях Цинсюаня. Лишь глаза, мелко двигающиеся под веками, убеждали Цинсюаня в обратном. У спящего Мин И было удивительно светлое, нежное лицо, в минуты бодрствования Цинсюань ни разу не видел у него такого: нахмуренные брови добавляли облику друга веса и возраста, а плотно сжатые губы заранее уведомляли всех окружающих о жёстком нраве их хозяина. Сейчас же можно было полюбоваться на высокий гладкий лоб и мягкую линию рта — губы спящего Мин И были чуть пухловатыми, притягательными. Облик Повелителя Земли, одного из славнейших богов Небесной Столицы, был строгим и практичным: лаконичные чёрные одежды, прямые линии, острые углы. В нём нельзя было отыскать ни малейшей мягкости, ничего очаровательного, кроме его спутника. Но сейчас, при виде этих по-детски округлых, розоватых губ в груди Цинсюаня вскипала нежность, норовя вот-вот перелиться через край. Несколько прядей, выбившихся из хвоста, упали Мин И на лоб, и поднятый веером ветерок нежно сдул их на лицо. Острые волоски защекотали кончик носа, заставляя Повелителя Земли поморщиться. Цинсюань не сдержал тихого смешка: во сне Мин-сюн даже морщился иначе — не сердито, а обиженно, будто маленький мальчик, которого обделили, лишив сладкого пирожка с бобами. Сняв руку с его плеча, Цинсюань осторожно убрал непослушную прядку: кожа за ухом была тёплая и такая нежная, что поневоле представилось, как сладко было бы коснуться её губами. Это были опасные мысли, и Цинсюань закрыл глаза. Их дружба разменяла третий век, и за это время они стали друг другу ближе, чем кто бы то ни было. Даже брату Цинсюань не рассказывал подчас тех вещей, которыми делился с другом, надеясь получить совет или независимую оценку. Мин И не щадил излишне его чувства, и Цинсюань был за это бесконечно благодарен. Когда дело касалось Повелителя Ветра, многие попадали впросак, полагая его слабым и недалёким, ранимым и капризным. Цинсюань привык, это было даже удобно, пусть и несколько оскорбительно временами. Однако Мин И никогда не совершал подобной ошибки. С самого первого дня он смотрел на Повелителя Ветра так, словно подозревал в нём второе дно, кишащее чудовищами и ядовитыми гадами. Стоило им заговорить, как стало совершенно ясно — Повелитель Земли был о нём, возможно, слишком высокого мнения: притворство и манипуляции никогда не были коньком Цинсюаня, но потребовалось время, чтобы убедить в этом Мин И. Он и по сей день иногда обходился с Повелителем Ветра так, словно ожидал подвоха. Глупый, глупый Мин-сюн, как же сильно он ошибался. Если бы он только знал, как у Цинсюаня спирало дыхание при виде строгого взгляда его светлых глаз, если бы слышал, как тонко звенело внутри, когда Мин И молча и безапелляционно заслонял его плечом в минуты опасности. Повелитель Земли был словно шкатулка с секретами: вот кажется, что все отделения открыты, но если потрясти — внутри стучит, и значит ещё есть что поискать. Цинсюань знал про своего друга многое, но почему-то этого казалось недостаточно. Недостаточно для полной откровенности. Цинсюань никогда прежде не любил так — до замирающего дыхания, до покалывания в пальцах, до сокрытия случайной боли. А ведь он никогда не был себе на уме: всем известно, что господин Повелитель Ветра — один из самых непосредственных богов. Не из тех, кто затаит обиду или будет высиживать недовольство, на манер генералов Сюаньчженя и Наньяна. И уж тем более не из тех, чьи истинные чувства не известны никому, кроме него самого — как в случае гэ. Ши Цинсюань выскажет всё оппоненту сразу, будь то его брат, генерал Пэй или даже сам Владыка. Но когда Мин И в очередной раз отталкивал его, уходил от прикосновений, отрицал их дружбу или пенял на нерадивость, язык Цинсюаня становился чужим и неповоротливым, рот наполнялся горечью, улыбка замерзала на губах, и слова не шли. Порой было так обидно, что в горле вставал ком, но всё же Цинсюань молчал. Не смел высказать всё, что наболело. Мин И, бесхитростный и прямой, мог просто уйти, отказавшись иметь какие-либо дела с тонкой душевной организацией Повелителя Ветра. Риск был слишком велик. Желание видеть его рядом было сильнее обид. Мин И был как порыв холодного морского ветра — свежий, пьянящий, горьковатый и восхитительно терпкий. Ради этой дружбы Цинсюань готов был многое стерпеть. Ради призрачной надежды коснуться когда-нибудь этого лица губами он стерпел бы и большее. Потребность увидеть Мин И стала вдруг такой острой, что Цинсюань распахнул глаза. Тот спал всё так же крепко, только губы чуть разомкнулись, и меж ними влажно блестела белая кромка зубов. В животе Цинсюаня заворочалось щекотное тепло. Он мог бы просидеть так дни, недели, любуясь спокойным лицом Мин И и сторожа его сон. Внезапно дыхание Повелителя Земли сбилось, тонкое тело тряхнуло, и Цинсюань решил было, что друг проснулся. Но Мин И лишь задеревенел, будто в припадке падучей. Казалось, каждая мышца в его теле напряглась. На висках выступил пот, пальцы поверх тёмной ткани рукава то сжимались изо всех сил, то разжимались снова, словно Мин-сюн отчаянно хватался за рукоять невидимого оружия. Что бы ему ни снилось, это был дурной сон. Видит бои былых дней? Мин И не был богом войны, но всё же он был богом, а у каждого бога за плечами есть хотя бы одна битва, оставившая шрамы не только на теле, но и на душе. Мин И сильнее вжался щекой в ногу Цинсюаня, глаза под закрытыми веками панически метались, он вдруг всхлипнул — коротко и горько, в уголках глаз набухли слезинки, и Цинсюаня окатило испугом. Мин-сюну было худо во сне, но верным ли шагом будет его разбудить? Цинсюань ещё помнил свои детские кошмары: ужас, охватывавший его тогда, был таким всепоглощающим, что маленький Цинсюань кричал и, когда брат будил его, не сразу понимал, где заканчивалась дрёма и начиналась реальность. Мог даже от души врезать гэ, и потом долго сидел на кровати, приходя в себя и чувствуя, как гэ гладит его по спине. Если он что-то и понимал в кошмарах, так это то, что этих тварей легче победить на их территории. Нужно лишь немножко поддержать Мин-сюна. Задержав дыхание, Цинсюань опустил ладонь на бледную щёку — она была прохладной и очень гладкой. Не отнимая руки, он осторожно погладил большим пальцем чуть влажное местечко под глазом. — Тш-ш-ш, — он касался едва-едва, действуя больше по наитию, нежели по велению опыта. Но, кажется, всё делал правильно — Мин-сюн слабо вздрогнул в последний раз, и затих, дыхание его выравнивалось, и лицо снова расслабилось. Цинсюань довольно улыбнулся. «Так-то лучше», — подумал он про себя. Следовало убрать руку, не испытывать судьбу дольше — не дай гуль Мин-сюн проснётся в то время, как Цинсюань бесстыже лапает его щёку, воспользовавшись беспомощностью сонного человека. Цинсюань мог бы нарисовать это лицо по памяти, если бы искусства давались ему чуть лучше. Мин И был по-настоящему красив той цельной красотой, которую можно получить лишь путём сложения внешних данных и разноцветных кусочков личности. Он был ворчливый, но вместе с тем — прямой, дотошный, но чуткий и понимающий, резкий, но всегда своевременный. Цинсюань не променял бы место рядом с ним ни на одно другое. Сейчас вечно настороженный Мин И сладко спал у него на коленях, и в мире не было ничего дороже этого драгоценного, такого хрупкого доверия. «Как же я люблю тебя», — от этих слов, даже произнесённых про себя, всё внутри пробрало дрожью. «Люблю». Цинсюань тихо вздохнул. Он никогда не задумывался о том, как выглядит счастье, но, кажется, сейчас был к нему как никогда близок. «Ещё секундочку!» — умолял он сам себя, всё так же невесомо лаская пальцем нежную щёку, крыло носа, краешек губ. Он уже почти решился прекратить, когда Мин-сюн пошевелился и повернулся во сне, случайно мазнув губами по ладони. Цинсюань отдёрнул руку как ошпаренный, пристально глядя в лицо Мин И. Глаза под веками сонно двигались, брови сложились трогательным домиком и губы разомкнулись чуть больше, словно приглашая… словно Мин-сюн ждал поцелуя. Как примагниченный, Цинсюань потянулся к нему, чуть дыша, очертил пальцем контур губ, и произошло чудо, выбившее из лёгких Повелителя Ветра последний воздух. Губы Мин И дрогнули и сложились в улыбку. Это была самая робкая, самая эфемерная улыбка из всех, что Ши Цинсюань когда-либо видел в жизни. Но это была улыбка. За всё время их знакомства, исчислявшегося веками, Мин И ни разу не улыбался. Он мог фыркнуть в ответ на шутку, осуждающе выгнуть бровь или сжать губы ещё крепче, но такой роскоши как смех или улыбка на Верхних Небесах от него не видел никто, включая его друга. Повелитель Земли никогда не улыбался, но Цинсюань понимал пугающе отчётливо, что теперь всегда будет этого ждать — слишком чудесно было это зрелище. Улыбка сглаживала острые скулы Мин И, подсвечивала лицо, будто тонкий солнечный луч, пробившийся сквозь грозовое небо. Желание сцеловать эту улыбку было так сильно, что пришлось прикусить губу. «Что мне сделать, чтобы ты улыбнулся мне так, Мин-сюн? Скажи мне. Я всё сделаю». Совершенно очарованный, он коснулся кончиком пальца краешка этой улыбки. — Мяо-цзе… — выдохнул Мин И необычайно нежно, и этот робкий зов переломил что-то у Цинсюаня в груди. Он и не предполагал, что Мин-сюн может звучать так: мягко и ласково… влюблённо. Он отнял руку, опустил на обтянутое чёрным платьем плечо и запрокинул голову, почти касаясь макушкой древесного ствола. Пальцы свободной руки сжали веер, и тот предупреждающе хрустнул. Цинсюань смотрел на трепещущий в потоке ветра лист, усилием воли сдерживая болезненный клёкот сердца. Чего он ждал, в самом деле? Мин-сюн редко звал его и в минуты бодрствования, что уж говорить о снах. Лишаться надежд всегда больно, но оттого не менее необходимо. Как бы сильны ни были чувства Цинсюаня, в предмете его любви они явно не находили отклика. Даже если неведомая Мяо-цзе не рядом с Мин И сейчас, она очевидно занимает его мысли. Стоит ли спросить о ней, когда он проснётся?.. Или лучше молчать об этом новом знании и не смущать друга сверх меры? Что если Цинсюань невольно услышал нечто не предназначенное для его ушей? Он хотел бы, чтобы Мин И чувствовал себя в безопасности рядом с ним, и вряд ли подслушанная сердечная тайна приблизит его к этой цели... Думы теснились в голове, словно наваленные на грудь булыжники. Цинсюань осматривал каждую, брал в руки, взвешивал на ладони и, в итоге, клал на место. Раскидать эти мысли никак не получалось. Он смотрел на пышную крону над своей головой, на просвечивающие прожилки листьев, и больше всего желал не думать ни о чём. Мин-сюн тихо сопел и наверняка всё ещё улыбался невидимой деве, укравшей его сердце. Сгорая от желания ещё раз увидеть вдохновленное лицо друга, Цинсюань смежил веки. Эта улыбка, это волшебное чудо — было не для него, и он не смел тянуть к ней не только руки, но даже взгляд. *** — Цинсюань… Проснись же, ну, — щеки коснулось что-то прохладное, и Повелитель Ветра открыл глаза. Мин И, хмурый, но бодрый, сидел напротив, касаясь пальцами его лица. Соблазн повернуть голову совсем чуть-чуть и прижаться к этой ладони губами был настолько силён, что Цинсюань сделал единственно верное — отпрянул, уходя от касания. Быть может, чуть резче, чем следовало. Брови Мин И удивлённо выгнулись. — Мин-сюн, — голос со сна звучал хрипло. Они спали долго — небо над рекой налилось всеми оттенками красного, и на Праздник Драконьих Лодок они безнадёжно опоздали. Однако у Повелителя Ветра не было душевных сил, чтобы всерьёз пожалеть об этом. — Мы всё проспали, — сказал Мин И, не спуская с Цинсюаня внимательного взгляда, словно пытался прочитать его мысли. — Мгм, — кивнул Цинсюань, нашаривая шляпу и вставая. — Не беда, не в последний раз. Просто отправимся домой. На Мин И он не смотрел — видеть это хмурое лицо, зная, как восхитительно на нем смотрится радость, было грустно. А понимать, что Цинсюаня не считали достойным такого зрелища — больно. Впрочем, он и сам уже не был уверен, не приснилось ли ему светлое лицо Мин И с нежной улыбкой на губах. Он убрал шляпу в мешочек цянькунь, спрятал веер в рукав и поднялся. К подолу прицепились несколько листиков, и, пока Цинсюань их стряхивал, Мин И не проронил ни слова. Но стоило ему выпрямиться, как на подбородок легли пальцы, мягко принуждая Повелителя Ветра взглянуть куда нужно. — Что случилось? — спросил Мин И, глядя пытливо и обеспокоенно. — Ничего, — покачал головой Цинсюань. — Ты лжёшь, — Мин И поджал губы, рядом с Цинсюанем его лицо часто приобретало такое выражение. От этого хотелось то ли разреветься, то ли от души врезать Повелителю Земли. Они дрались лишь раз, и Цинсюань до сих пор помнил выражение крайнего удивления и нежданного одобрения в глазах напротив. Всё что угодно сейчас было бы лучше этого хмурого раздражения. — Зачем бы мне? — в свою очередь выгнул брови Цинсюань. — Я прекрасно вижу, когда ты лжёшь, будто ты не знаешь, — недовольство Мин И крепло, это было ясно по тому, как он проговаривал окончания слов, будто концы обрубал. Но вопреки раздражению, пальцы его удерживали подбородок Цинсюаня мягко и бережно, словно он боялся ненароком навредить Повелителю Ветра, приложив лишнюю силу. — Не лги мне, Цинсюань. — Я не лгу, Мин-сюн, — грустно улыбаясь, ответил он и отвёл руку Мин И в сторону, пусть лишаться этого касания и было жаль. — Просто я не могу рассказать тебе всё, что меня тревожит. Тебе это должно быть понятно, ведь и ты не договариваешь. Лицо Мин И приобрело странное выражение — смятенное и мрачное. — Что ты имеешь в виду? — бесстрастно спросил он. — Просто, — Цинсюань взмахнул рукой и перевёл взгляд на реку, не находя нужных слов, — ты ведь сам говоришь, Мин-сюн, мы не лучшие друзья, а значит, у нас есть друг от друга секреты. У тебя — от меня, у меня — от тебя, ха-ха… Так и должно быть, мы же просто приятели. — Цинсюань, — начал Мин И всё так же холодно, но вкрадчиво, словно ждал от этого пустячного разговора беды; Цинсюань с удивлением повернулся к нему снова, — если тебя что-то интересует, ты всегда можешь спросить. Я отвечу. — Так уж и ответишь, — нервно усмехнулся Повелитель Ветра. — Отвечу. На любой вопрос, который ты осмелишься задать. Это я могу тебе обещать, — взгляд Мин И сделался пристальным, недобрым. Казалось, он даже перестал моргать, и Цинсюань сглотнул. Такого Мин-сюна он тоже видел впервые, это немного пугало, но больше — завораживало. Мин И, подобравшийся и незримо ощерившийся, пьянил так, что у Цинсюаня подгибались колени. Даже раздражённым он был хорош. За такого стоило побороться, пусть даже с незримым противником. — Кто такая Мяо-цзе? Задать этот вопрос стоило хотя бы ради того, чтобы увидеть, как широко могут распахнуться светлые глаза, как Мин И хлопает ресницами, опешив. — Откуда ты знаешь это имя? Даже голос его звучал недоуменно, без малейшей нотки гнева. Словно это имя действовало на Мин И магически, заставляя забыть всё неладное и развеивая гнев. От этого становилось ещё горше. Пришлось снова отвернуться, чтобы не выдать лишнего выражением лица. Напрасно он убрал шляпу, следовало её надеть. — Цинсюань, — мягко позвал Мин И, — откуда? — От тебя, — ответил Повелитель Ветра и сразу же устыдился. Какое право он имеет бросать другу в лицо подобные обвинения и, тем более, ревновать? Совершенно никакого. Проклятье, зачем он вообще заикнулся об этом имени?! — От меня?! — удивление Повелителя Земли было почти осязаемо. — Ты говоришь во сне, Мин-сюн, — этот неловкий разговор нужно было заканчивать, Цинсюань позорил сам себя. Мин И тихо выругался, и Цинсюань запоздало осознал ещё одну причину, почему не нужно было заводить эту беседу: теперь друг точно не станет при нём спать, а значит ему никогда больше не увидеть того прекрасного расслабленного лица. Он потёр лоб, прогоняя сгустившуюся тоску. Какой же он глупец... Пора домой. Расстаться с Мин И у развилки между дворцами, уединиться в своих покоях, как следует поспать. А с утра непременно станет легче. Он поднял голову и улыбнулся. Мин И, минуту назад напряжённый, словно хищный зверь перед прыжком, смотрел на него задумчиво и молчал. — Не бери в голову, Мин-сюн. У всех свои тайны, я понимаю. Ты имеешь полное право хранить свои. Прости мне моё досужее любопытство, подобного не повторится более. Мне следовало догадаться, что раз ты не рассказал прежде, значит, эта история не для моих ушей. Всё в порядке. Идём, нужно возвращаться. Развернувшись, Цинсюань шагнул к тропинке, но Мин И не позволил ему уйти далеко: — Это женщина, которую я любил. Он сказал просто «любил», не «больше жизни» и даже не «больше всего на свете», но всё это угадывалось в том, как он это сказал. В голосе Повелителя Земли звучала не боль даже, но скорбь, словно он до сих пор не мог перестать оплакивать давно ушедшего человека. — Она погибла? — не поворачиваясь спросил Цинсюань, пусть в глубине души и знал ответ. — Её убили. — Ты… до сих пор… — Да. Грудь Цинсюаня сдавило, словно её перетянули ремнями. Мин И, закрытый и неэмоциональный, на первый взгляд даже холодный, под бронёй из отчуждения и подозрительности был живым, словно разведённый на сухом валежнике костёр. Цинсюань и раньше об этом догадывался, но теперь знал точно. Мин И любил и горевал всем своим естеством, и эта любовь, и это горе сквозили в его голосе, пропитав каждый звук. Цинсюань хотел бы обернуться, шагнуть назад, обнять его и сказать, что он не один. Больше не один. Что Цинсюань рядом, что готов поддержать, хотя бы выслушать, если от того станет легче. Но к сожалению, он слишком хорошо знал, что Мин И никогда не позволит себе подобной слабости. Цинсюань вздохнул. — Ты отомстил? — спросил он. Мин И за спиной несколько мгновений молчал. — Отчасти, — наконец, уронил он. — Не всё так просто? — Да. — Ясно, — Цинсюань кивнул и обернулся через плечо. — Я надеюсь, месть принесёт тебе успокоение, Мин-сюн. — Я тоже, — ответил Мин И, задумчиво глядя на Цинсюаня. — Идём, — Повелитель Ветра двинулся дальше по тропе, нашаривая в рукаве веер. Нужно выйти на открытую местность, и можно будет подняться в Столицу без труда. Мин И нагнал его в несколько шагов. — Цинсюань, — непривычно мягко и осторожно начал он, — откровенность за откровенность. — М-м-м? — Повелитель Ветра похлопал ресницами, изображая удивление. Мин-сюн себе льстил: он далеко не всегда мог отличить ложь друга от его же правды. В конце концов, Цинсюань с детства выучился играть роль другого человека, подобное мало кто умел, уж точно не Мин И, прямой, как черенок его лопаты. К тому же, Цинсюань действительно никогда ему не врал — в том не было необходимости. Но всё однажды случается впервые. — Ничего не хочешь мне сказать? — М-м-м… нет? — с нервным смешком ответил Цинсюань. — Почему тебя расстроило имя Мяо-цзе? Но вот что Мин И умел делать по-настоящему хорошо, так это задавать неудобные вопросы. — Ты произнёс его очень… мило, — ответил Цинсюань, призвав на помощь свой самый лукавый взгляд, и игриво шлёпнул друга веером по предплечью. — Я подумал, у моего Мин-сюна появилась зазноба, а я и не в курсе! Просто возмутительно! Я ведь твой лучший друг. Эта речь мгновенно стерла задумчивое выражение с лица Мин И, словно пудру, вернув на место сведённые брови и сжатые губы. — Ты не мой лучший друг, и я не обязан рассказывать тебе личное. — Конечно-конечно. Мальчик стал совсем взрослый. А я уж думал, ты, чего доброго, тайно влюблён в меня! Такой красавец, а девы вокруг не вьются. Почему? Загадка! Наверное, ты их не привечаешь, так что несчастным девам приходится следить за тобой из кустов! А ты об этом — ни сном, ни духом, потому что не можешь отвести глаз от меня. Признайся, Мин-сюн, тебя ведь пленила моя женская форма. Я тебя раскусил! Цинсюань рассмеялся. Когда-то давно брат научил его, что смехом можно прогнать грусть, даже если смеяться не хочется — начни, и станет легче. Пусть и звучало дико, но этот способ работал. — Клятые гули, почему я решил, что с тобой можно о чём-то говорить серьёзно?! — проворчал Мин И, обгоняя Цинсюаня и уходя вперёд. — Мин-сюн, ну что же ты, не смущайся! Это нормально, быть влюблённым в госпожу Повелительницу Ветра. Да в неё половина Верхних Небес влюблена, и наверняка все Средние. А те, кто не влюблён в госпожу, те влюблены в господина. Мин-сюн, подожди, не убегай… От любви не сбежишь, Мин-сю-у-ун! Она тебя нагонит, вот только подберёт подол, — умение нести чушь, не задумываясь, часто выручало Цинсюаня в сложные моменты. Такие, как сейчас. Мин И не нужна была его правда, а Цинсюаню был нужен Мин И. Даже ценой своего ноющего сердца.