Будни крыс мёртвого дома

Мёртвая клетка — так прозвал он про себя дом, в котором они жили. Ему позволялось всё — уходить, уезжать и убивать без меры, но чувство привязанности росло. Он был свободен и одновременно навсегда заперт. Он может уйти из этого дома, но никогда уже не сможет уйти от Фёдора. Тот найдёт его везде, достанет из-под земли и накажет, а вот как — проверять не хочется. Предательство — это единственная вещь, которую не потерпит Фёдор, и которую совершать ни в коем случае нельзя, иначе ни о какой свободе можно даже и не мечтать, ведь этот Демон не отпустит его просто так, и физическая боль — минимум, что сделает с ним Достоевский в таком случае. Фёдор ему позволял многое, больше, чем кому-либо в этом доме, но этого было мало. Так мало, что казалось, будто Гоголь и вправду видит еле заметные прутья решётки, стоило только посмотреть в окно. Они поблёскивали тёплым золотом на солнце и отливали холодным лунным светом ночью и делали это так насмешливо, будто бы говоря: «вот ты и попалась, птичка! Тебе уже не сбежать! Что будешь делать? Смиришься или попробуешь выбраться отсюда?» Но бежать было некуда. «Тесно, тесно!» — стучало в висках, когда Гоголь долго сидел дома. «Тесно, тесно!» — думал он, смотря в окно. Ёлки, окружавшие Мёртвый дом, теперь тихо покачивали верхушками под лёгкими порывами ветра, маня на улицу. На свободу… «Тесно, тесно!» — стучало сердце, когда Фёдор долго смотрел на Гоголя, сидя в полумраке. Фиолетовые глаза испытывающе сверлили взглядом манежника, пока тот нервно сглатывал, не смея отвернуться и уйти. Становилось нехорошо от одного лишь взгляда, хотелось убежать далеко-далеко и забыть навсегда о Дос-куне, Иване и вообще крысах в целом или провалиться сквозь землю, задыхаясь в почве под домом. Но взгляд словно гипнотизировал, не позволяя даже пошевелиться, пуская по коже толпы мурашек, приятно щекотавших кожу, а сердце, — то трепетно замирало, то вновь колотилось, как бешеное. Тесно, тесно было ему в грудной клетке, но почему? Может быть, он влюбился? Влюбился в Демона, что хладнокровно убивает, влюбился в крысу, что придумывает хитрые планы и любой ценой идёт к цели. Даже если и так, то зачем он Фёдору? Тот наиграется и бросит Колю как надоевшую игрушку, марионетку. Ведь сердце Демона не умеет любить, не умеет биться для кого-то. Достоевский готов убить всех, кто встанет на пути к цели, и если это будут чувства — он не даст им волю, никогда не признается в них и постарается забыть. С другой стороны зачем Фёдор Гоголю? Николаю нужно одно — свобода, а любовь лишь теснее сжимает челюсти, уменьшая клетку. Любовь заставляет чувствовать привязанность к человеку, но это лишь добавляет цепей на ногах. Заставляет чувствовать себя живым, нужным, запертым. Он не хочет любить, не хочет влюбиться. Но даже это пол беды, ведь куда хуже —влюбиться, зная, что это безответно. Шанс того, что Демон ответит взаимностью — слишком мал, чтобы даже задумываться о нём. Сердце повесило на дверцу клетки ещё один замок под названием «любовь», но Демон не сможет открыть его, ведь ключа у него нет. Остаётся лишь жить дальше, скрывая чувства. Откуда же Николаю знать, что чувства взаимны? Фёдор лишь ждал нужного момента, чтобы признаться в этом.

***

— Дос-кун, ну пойдём, пойдём! — клянчил Гоголь, упрашивая Фёдора идти за ним. Тот этого желания явно не понимал, но делать всё-равно нечего, ведь сегодня выходной, поэтому послушно плёлся за убийцей в разноцветном наряде. «А по выходным нужно отдыхать!» — заявил утром Николай. Ладно, один раз и вправду можно устроить выходной (Николай был очень настойчив). Сейчас же они вместе шли по лесу, отходя от дома. Гоголь шёл, казалось, куда глаза глядят, но на вопрос: «ты запомнил дорогу?» ответил, что идёт по тропинке, которой тут явно даже не пахло. — Такое чувство, что ты сейчас заведёшь меня в лес и бросишь там. — пошутил Достоевский с ноткой издёвки. Он нервно хихикнул, понимая, что Гоголь может. Может и вправду завести в глубь леса и оставить его одного. — Нет, я пока что не собираюсь обрекать тебя на голодную смерть. — усмехнулся Гоголь, ускоряя шаг, таща за собой Фёдора за руку и уходя всё дальше в лес. «И на том спасибо.» Наконец, лес начал редеть и они вышли на поляну, заполненную фиолетовыми и белыми цветами. Фёдор удивлённо похлопал глазами, осматриваясь. Он не ожидал, что Гоголь приведёт его в такое место. — Зачем мы здесь? — полюбопытствовал он, переводя взгляд на манежника. Тот молча сорвал один из многочисленных фиолетовых ликорисов, вставляя цветок в волосы Фёдора. — Красивый. — прошептал он, не отвечая на вопрос Достоевского. Кто? Фёдор или цветок? Деревья, окружавшие поляну тихо зашелестели верхушками, и море фиолетовых и белых ликорисов едва всколыхнулось, пошло волнами. Фёдор не отступил, хотя они стояли довольно близко друг к другу. Николай после небольшой паузы вдруг раскинул руки в стороны и упал назад. Цветы смягчили падение, он не сильно ушибся. Коля тихо засмеялся, не понятно от чего. Возможно, от счастья? Фёдор тоже осторожно опустился в цветы, сев рядом с Гоголем. — Ты не ушибся? — спросил он, смотря на манежника. Тот отрицательно покачал головой. Николай молча сорвал парочку цветов, сплетая их. — Принял обет молчания? Ты сегодня непривычно тих. — Ха-ха, правда? Он сел, вновь всколыхнув море ликорисов. — Твои глаза как ликорисы. Фиолетовые, красивые и смертоносные. — Смертоносные? — Ликорисы — это цветы смерти. — объяснил Гоголь. Он взял умело сплетённый венок из ликорисов и с тихим смешком положил его на голову Фёдору. Тот лишь убрал мешавшуюся прядь волос за ухо и поправил венок. — Не знал, что ты умеешь плести венки. — Хм… Ну, я многое умею! Умею ходить по канату, делать цветы из салфеток, краситься и изменять внешность до неузнаваемости. Фёдор взял в руки светлую косу, вставляя в неё цветы. Гоголь вновь тихо рассмеялся, не пытаясь противоречить и позволяя творить с его волосами всё, что крыса захочет. — Вот как значит… А жонглировать? — И жонглировать умею. Вы ведь уже видели! И вправду! Однажды Николай, придя на кухню, от нечего делать, стал жонглировать ножами, словно специально путаясь под ногами. Но всё закончилось благополучно, никто не поранился. Если не считать нервных клеток Гоголя, когда его начали отчитывать. — А укрощать тигров? — Ха-ха! Никогда не пробовал, но знаете, они довольно своевольные создания. — А целоваться? Нельзя сказать, что это были необдуманные слова. Хотя, наверное, отчасти так и было. Фёдор обдумывал всё до мельчайших деталей, составлял планы и искусно управлял людьми, но Гоголя он прочесть не смог. У него был вечный бардак мыслей в голове, понять который не смог даже Фёдор. Это очень бесило, но заставляло тянуться к манежнику, не прекращая попытки прибраться на полочках мыслей, навести там свой «порядок», но Гоголь не подчинялся и постоянно вновь опрокидывал «шкафы мыслей». Фёдор резко поменял положение, теперь оказавшись нависающим над Гоголем, что вновь лежал на земле. На лице клоуна лишь на мгновение показалось замешательство, но почти сразу оно сменилось улыбкой. Он смотрел в фиолетовые глаза напротив, не пытаясь оттолкнуть, вырваться, и это придавало уверенности Достоевскому. Если не смог прибраться, то хотя бы понять, найти закономерность. Но и её не было. Это манило, удивляло, казалось необычным — ведь обычно Фёдор мог предугадать действия своего противника, его мысли, следующие ходы. Хоть Гоголь и не был противником, но крыса пытался провернуть всё это на нём. Результат — безуспешно. — Да кто же ты такой? — прошептал Фёдор, смотря в янтарный глаз, что не был закрыт маской. Николай на это лишь усмехнулся. — У меня такой же вопрос. Он чуть приподнялся на локтях, ещё сильнее сокращая расстояние между ними. — Чего ты ждёшь? Поцелуй меня уже. — жарко прошептал он, касаясь носом щеки Фёдора. Услышав это, Достоевский коснулся губ Николая. Тот мгновенно среагировал, охотно отвечая. Цветы покачиваясь на ветру, задевали кожу, волосы лезли в лицо, земля холодила спину через ткань, но двое возлюбленных не обращали внимание ни на что, кроме друг друга. Любовь творит чудеса, верно? Думаю, можно оставить их сейчас наедине. Пусть насладятся моментом, а мы не будем им мешать.