Подопытный

      Я подопытный.       Как описать словами мою боль, мое страдание? Да и разве есть в человеческом языке слова, способные передать это невыносимое мучение, эту безысходность и обреченность? Я больше не принадлежу себе. Моя жизнь перестала называться жизнью: теперь это существование, состоящее исключительно из страха перед моими мучителями и ожидания новых истязаний. Таков итог моего пути.       Я, Дэвид Аннапурна, в прошлом санитар мужского отделения клиники «Маунт-Мэссив», теперь всего лишь один из сотен ее пациентов, забытых и обреченных до конца своих недолгих дней выносить побои и унижения, оскорбления и насмешки. Был ли я психически больным? Нет. Меня поместили сюда в назидание остальным, чтобы никто более не осмелился проявлять человечность в этом бесчеловечном мире. Моим единственным преступлением явилось сострадание и желание помочь тем несчастным, кого жестокая судьба обрекла на существование в этом аду. Делал ли я это осознанно? Да. Но безжалостность руководства компании оказалась куда хуже, чем я мог предположить. Я слишком поздно раскрыл глаза.       Теперь я здесь, и я больше никогда не увижу белого света, не пройдусь по земле и не вдохну свежий воздух. У меня не осталось ничего, кроме моего сознания, которое тоже вскоре отберут. Мой новый мир — это крохотная камера, где нет ничего, кроме металлической койки с жестким матрасом, к которой я прикован цепями. Даже это они превратили в пытку. Стремясь ухудшить мои страдания, они приковывают одну руку мне на уровне головы, а другую — на уровне бедер, приковывают так жестко, что любое, даже самое незначительное движение сопровождается болью в выгнутых суставах. И я вынужден лежать часами, не двигаясь и чувствуя, как жидкий огонь растекается по моему телу, превращаясь в жгучую боль, которую невозможно преодолеть. Я кричу и молю их ослабить замки, дать мне хотя бы пару мгновений без боли, но они не слышат меня. Не хотят слышать.       Да разве знал я, что причинять человеку страдания можно столькими изощренными способами? Я испытал на себе их все. Не осталось такого места на моем теле, которого не касалась бы полицейская дубинка. Жестокие побои стали ежедневным ритуалом для меня: куда бы меня ни вели, что бы со мной ни делали — все сопровождается ими. Меня били руками, били ногами, били дубинками и мокрыми полотенцами, били по лицу, били в пах, прикованного к койке или к решетке, вжавшегося в угол или лежащего на полу. Брали за руки и ноги и с силой бросали в пол. От боли я забывался, переставал понимать, где я и что со мной. Я не знал, что может быть так больно…       Когда одни уходили, приходили другие, одетые в лабораторные халаты и костюмы химзащиты. Они обращались со мной, не как с человеком, равным себе, но как с неодушевленной вещью, оставляя подолгу смотреть жуткие непередаваемые образы, после просмотра которых меня била мелкая дрожь нечеловеческого ужаса. Я закрывал глаза и продолжал видеть эти отвратительные кошмары, самые мерзкие вещи, какие могли родиться в затуманенном сознании. Я кричал от ужаса, пытался отвернуться, но это было за гранью моих возможностей. Морфогенетический двигатель всегда был сильнее меня.       Приходивший на смену измождению сон тоже превращался в ужасную пытку. Стоило только мне сбежать из этого мира кошмаров, как я попадал в другой, где меня хоронили заживо, сжигали и освежевывали. Я просыпался в ледяном поту, порой крича, на глаза мне против воли наворачивались слезы. Я не знал, сколько не видел солнца, не знал, когда прекратятся мои страдания. Я знал лишь, что сбегу от них только после смерти. И много раз, обращая обреченный взгляд к давившему на меня потолку, я молил бога забрать меня отсюда или хотя бы лишить чувств, дабы эти нечеловеческие мучения закончились, но молил и сохранить мне рассудок, потому что только он не давал мне забыть, кто я и по чьей вине страдаю.       Так и тянулось для меня это безмерное ужасное время. Но в этот раз… В этот раз все пошло иначе…