Признание.

      Город утопает в мягких объятьях матушки Ночи, что рассыпала из своего рукава алмазные звёзды по чернильному небосводу, да серебряным полумесяцем завершила картину. Дазай сидит в кресле, на коленях у него мягкая подушка, в руках кружка с синим тайским чаем, в котором молодой человек и теряется. Он рассматривает своё отражение в лазурной воде, в коей плавает пара бутонов такого же насыщенного оттенка, а после украдкой всматривается в глаза своего друга, что сидел рядом на диване с точно такой же кружкой, с таким же содержимым. Решили сделать перерыв между литрами алкоголя, так сказать.       — Вот смотрю на этот чай и кажется, — говорит Дазай не слишком тихо, не слишком громко, — словно из кружки на меня ты смотришь.       Так же нежно, так же успокаивающе, так же согревающе. Шатен расплывется в довольной улыбке и с уханьем припадает спиной к спинке кресла, делая очередной глоток. На языке оседает травянистый привкус, а тепло разливается по внутренностям, согревая и залечивая несчастный желудок, в который сегодня попало слишком много алкоголя. И хотя промилле в крови зашкаливали, это не мешало оставаться вполне в трезвом состоянии. Как-то так сложилось, что их с Одасаку не споить, хорошо это или плохо, кто знает.       — Необычное сравнение, — заполняет комнату бархатистый баритон. — И где ты нашёл такой чай?       Всё то время, пока Сакуноске дивился чарующему вкусу анчана, сам Дазай украдкой любовался мужчиной. Скользил по лицу оного затуманенным взглядом, томно вздыхая, когда рыжеволосый мужчина пригублял чай. Стало несколько душно, отчего Осаму делает ещё пару коротких глотков и отставляет кружку покоиться на небольшом кофейном столике, ослабляет галстук и расстёгивает пару верхних пуговиц, чувствуя, как его щёки горят алым пламенем. Вот только от чего именно, он доподлинно ответить не мог.       — Это подарок от тайского посла, с которым босс недавно заключал сделку, — отвечает Дазай, а после добавляет: — Я открою окно?       Ответа он не дожидается, поднимаясь с насиженного места осторожно, пытаясь не потерять баланс, проходит к обрамлённому гардинами окну и настежь открывает то, вдыхая свежий ночной воздух, который отрезвлял лучше всяких дорогих сигарет. Голова вмиг становится лёгкой-лёгкой и где-то на подкорке заседает мысль о том, что Осаму вполне может взлететь. Он поднимает взгляд карих глаз к иссиня-чёрному небосводу, всматривается в россыпь драгоценных камней, а на душе так сладко-сладко. Почему-то в гостях у Одасаку он чувствовал себя более по-домашнему, нежели в своей собственной квартире.       — Сегодня звёзды особенно яркие, — на выдохе произносит шатен, задирая голову к бескрайнему чёрному полотну.       Всё тонкое и не тонкое волей неволей со временем рвётся. И Дазай, мечтающий не рождаться, прекрасно об этом знал. Он из-за плеча наблюдает за Одасаку, что неторопливо поджигает конец сигареты и затягивается. Засматривается на кисти рук и отмирает только в тот момент, когда чувствует на себе обеспокоенный взгляд. А шатен лишь качает головой, мол, всё в порядке, забей. Хотя, порядка не наблюдалось в душе кареглазого от слова совсем. И если сейчас он не решится, то всё так и останется таким же недосказанным, скомканным, неискренним. Искренность. Одно из важных качеств в их отношениях, которое позволяло Дазаю легче дышать.       — Одасаку, я — по телу проносится ломаная волна тока и задерживается, дрожит у кадыка, — люблю тебя.       Осаму чувствует себя так, словно только что покаялся во всех грехах, признал многочисленные ошибки и сказал то, что не доводилось слышать никому. После нескольких секунд молчания с губ красноволосого мужчины всё же безмятежно срываются слова:       — Я догадывался.       Сигарета тушится о дно пепельницы, и Дазай преодолевает расстояние между ним и Одасаку. Опускается на чужие бёдра, ставя свои колени по обе стороны от ног Сакуноске. Кладёт ладони на плечи того, смотрит пронзительно в васильковые глаза, облизывает свои сухие губы и с хрипотцой произносит:       — Обними, либо оттолкни.       Опускает своё лицо к чужому и словно бы не решаясь, долго всматривается в чужие черты лица, нервно выдыхает и призрачно касается губами губ мужчины. А после растворяется, когда чувствует, как его обнимают тёплые ладони, прижимая ближе к себе. Поняв, что тушеваться уже поздно, Осаму заводит одну руку в рыжие пряди волос, слегка сжимая те на макушке и пробуя углубить поцелуй. И вновь получает зелёный свет. Широкая ладонь проходится по выпирающим позвонкам вниз, вызывая в теле исполнителя лёгкую приятную дрожь. Инициатива медленно, но верно переходит к Сакуноске, отмечающему про себя, что целуется Дазай неплохо, но как-то неловко. И это приятно отдавалось внутри. Губы у Одасаку были горькими, но неописуемо мягкими, нежными. Казалось, что посредством этого поцелуя залечиваются все душевные раны Дазая, которому было жизненно необходимо получить сейчас долгожданное тепло чужих рук и чувствовать чужие губы на своих.       Дазай по-мальчишески влюблён, без памяти, готовый отдать всего себя, а точнее всё то, что от него осталось. Раскрыть себя настоящего, без угрызения совести снимая все свои социальные маски и обнажая своё природное нутро. Это было более чем огромной жертвой для Дазая, которую он мог преподнести только Одасаку, который принимал его таким, какой он есть. И только от этой мысли у молодого исполнителя кругом шла голова и хотелось больше нырнуть в неизвестные доселе чувства, захлебнуться в них и ни за что не выплывать обратно. И Дазай слышит три заветных слова у своего покрасневшего уха. Он перестаёт что-либо чувствовать кроме любви и нежности, перестаёт понимать где он, пространство сжимается на один, два, …