Ménage à trois

И вновь закат звенит зеленым, и вновь сужаются зрачки, Как сопрягаются клинки из звонкой пряжи раскаленной. Коль солнце пляшет в доме Пса, Луна приходит к дому Волка, И по хребту бегут иголки, и горький дым застит глаза. Волчья луна

Исенгриму снилось шуршание ночного леса — то самое, сладкое, под которое спится душевнее, и каждый инородный звук в нем — все равно что залп корабельной пушки. Например, вот как дурное скрежетание камня о нож — бессмысленное и досадное. — Так и знала, что сбежишь, — пожурил голос Саломеи, вспарывая дремоту на две половинки. Исенгрим лежал тихо, глаз не открывал — да и не сумел бы сейчас. Его будто сожгли заживо, только он не умер. — Молчаливый такой стал, — приговаривала она, словно колыбельную пела. — Все себе на уме ходил, бродил. Я так сразу и подумала — либо влюбился, либо замышляет чего. Внутри от ведьминых слов отдалось насмешливым — он, бывало, и за день слова не скажет, но она-то все равно эту грань почуяла, заметила. Плохо. — Зато ты о том, что есть тишина, и капли не ведаешь, — все-таки сел как сумел — неловко и морщась от боли. — На вот, — Саломея подала какие-то отвары. Он и спрашивать не стал, принял безропотно. — Это поможет огонь внутри унять. Кожу твою я уже мазью оприходовала. Или шкуру. Тут, как посмотреть. Исенгрим только кивнул. В который раз оказался в ее руках обнаженным — уязвимым до страшного — но в этот раз гордость его молчала, не злилась. Саломея улыбнулась с толикой яда — безмятежная, будто не было ни высшего вампира, ни проклятой ведьмы за его спиной, ни огненного колдуна. Спросила ласково до дрожи: — Как нынче мои со-товарки на постой принимают? Хорошо ли потчуют, гладко ли стелют? Исенгрим покосился беззлобно, перенял из чужих рук вяленое мясо — зубы в подземелье еще не начали выпадать, но с жесткими волокнами справились не без труда. Жевал тоже медленно, вслушиваясь в тело, боль в котором стала столь сильной, что как будто бы вжилась целиком. Качнул головой коротко, дернул губой: — Потчуют недурно. Да только среди соседей — один сброд. — Пояснил бесстрастно: — С бывшим вот твоим познакомился. — И как? — Саломея подняла брови в фальшивой заинтересованности. — Староват. Она лишь фыркнула с отчетливой усмешкой, огладила взглядом, как кошка лапой. Солгал бы самому себе, если бы сказал, что его это не тронуло. — Ты одна? — Спутники наши окрестили меня сумасбродкой и девицей недалекой. Сказали, негоже спасать мужчину, что тебе нож под сердце вогнал. А я вот с ними не согласилась. — Прости, — Исенгрим поднял взгляд — посмотрел, как глядят на боевого товарища, вытащившего с поля боя, без опаски и ненависти. — Я до последнего сопротивлялся, но вампирская воля… — поморщился; не терпел оправдываться за то, что уже сделано, особенно, если видел в содеянном собственную слабость и безволие. — Знаю, — кивнула Саломея. — Когда впервые выпила твоей крови — уже тогда через меня он к тебе в голову мог пробраться. Он мой создатель. Таково его могущество. Признаться, я не планировала тебе долгую жизнь разрешать, чтобы о таком волноваться. Исенгрим усмехнулся. — Скажи только, — она наклонила голову с задумчивой, теплой улыбкой. — Если бы не Иосиф, ты бы меня убил? Ведь бежать ты давно уже задумал. И печать твоя слабела. Исенгрим усмехнулся снова — теперь уже уважительно. — Собирался, — сказал он честно и не отводя взгляда. — Не верил, что ты меня отпустишь. Что эта печать клятая меня отпустит. Думал, притвориться, соблазнить тебя — ударить в горло, чтобы крови лишить. А потом уже снести голову. — Все продумал, — кивнула Саломея с зеркальным уважением. — Хороший план. — Но я ошибся. Когда нож мой вошел тебе под сердце по чужой воле, тогда и понял — что не сумел бы. Рука бы не поднялась. — И отчего же? — Ты мне равная — и по силе, и по уму. Не d'hoine и ни разу в спину не била. Я бы вызвал тебя на честный бой и убил бы в честном бою. — Это несомненно романтично, Исенгрим, — вздохнула Саломея. — Признаться, последней фразы я бы предпочла не слышать, но что уж теперь. Посмотрела задумчиво — не в лицо, а на брошь, вновь приколотую к запыленному отвороту плаща, будто вращенную в ткань. Исенгрим нахмурился, но смолчал — почуял, что последует продолжение, и ошибся. Саломея отвернулась, бессмысленно взмахнув пальцами, как бабочка крылом. — Ночь к исходу идет, — прошелестела, вглядываясь в плотные мясистые листья кустарников. — Если выйдем сейчас, доберемся до лагеря к полудню. Хотя… Тебе ведь ни пекло, ни огонь не страшны, не так ли, Волк? — Исключено. — Думаешь, сочтут тебя лицедеем, висельником и псиной подколодной, что своих в спину бьет? — улыбнулась Саломея сладко. — Или Иосиф душу твою до розового мяса вскрыл, что и о безопасности чужой теперь тревожишься? Исенгрим поджал губы. — И так, и так — дурное выйдет. Мне ни к чему с ними быть или с тобой. — Тут ты ошибаешься, Волк. Ой, как ошибаешься, — она стряхнула с лица поволоку лживой улыбки, взглянула серьезно — так, что у Исенгрима под сердцем дрогнуло от неясного и еще непроизнесенного. Тянуть не стала: — Говорила я тебе, что мать твоя из Aen Saevherne?.. — Говорила. — Говорила да недоговорила. Не по умыслу злому или расчетливому, а по незнанию. Потому как — коли б знала сразу — такого бы, — неясно обвела рукой его искореженное тело, — не допустила бы. Взгляд ее вновь упал на брошь, и та отозвалась кратким лунным бликом, словно предупредительный высверк клинка. — Полагала ты силен от эльфской магии, от защиты, матерью наложенной да только не вся это правда. Теперь вижу. После того, как ты пережил собственную смерть — пусть и очередную, да все равно пострашнее прочих в несказанное число раз, — покусала губу, будто девчонка, не знающая, как признаться отцу в совершенной шалости, но взгляд ее оставался ясным. — Была твоя мать Знающей или нет — догадки и предположения, но иное — вернее верного. Hen Ichaer. Старшая Кровь течет в жилах твоих, Вольф Исенгрим. Исенгрима, вопреки жгучей боли, прячущейся в подпаленных костях — пробрало ледяной дрожью. По венам и жилам добралось до пальцев, свело тонкой судорогой. — …брешешь, должно быть? — хрипло выговорил. — Что за небылиц ты себе понапридумывала? — Я не лгу. И не ошибаюсь. Такая страшная эльфья сила, такая мощь — все одно, как ни называй. И имя я тому назвала. Он не сумел скрыть изумление, граничащее со всплеском чуждого сердцу страха — если не трепета. Бояться-то нечего, да только не каждый день узнаешь, что твой род происходит от священных, самых почитаемых представителей твоего вымирающего народа. — Ты не думай, — «успокоила». — Магом тебе уж не стать, да и род вряд ли кто от тебя согласится продолжить. А даже если и согласится — толку в этом нет. Ты не Цирилла и не женщина вовсе. Но определенный толк в такой силе есть. Сам понимаешь. — Выходит, — он взял голос за горло, заставил звучать его ровно. — Не зря я вырезал клятых d'hoine. Выходит, достойно оправдал имя своего рода, какое бы оно ни было. — Ну, если ты так на это смотришь… — Саломея равнодушно улыбнулась. — Только речь сейчас об ином. О том, что Иосиф али Грецель, али маг тот лысенький, если жив он еще — поймут и узнают, дай только срок. И тогда охота на тебя станет пострашней. — Захотят соки из меня вытянуть? — А то как же. Превратят тебя в живой сосуд для собственных поганых силенок, будут высасывать и на цепи держать, как дойную козу. Пусть и особо злобную да клыкастую. Исенгрим фыркнул. — Остальным то же самое скажешь? — Конечно. Не стану подобное утаивать. Но лучше уж иметь такое чудо на своей стороне, чем врагам отдать — если выберешь сбежать сейчас, пробегаешь все равно недолго. Второй раз так легко не отделаешься. Легко. Ха. Исенгрим бессмысленно стянул края плаща на горле, зацепившись пальцем за брошь — острую и ледяную, но ни разу не ранившую его пальцы, сколько бы он ее ни касался. — Черт меня дернул с тобой связаться, ведьма проклятая, — сказал беззлобно. — Всю жизнь мне погубишь. — И вовсе не черт, — усмехнулась. — То я и была.        — Вправо! Теа послушно отпрыгнула-утекла в сторону, ведомая хлестким голосом Энже. Чужих приказов — к тому же таких явных, будто императорских — она не любила; только вот те в который уже раз спасали ей жизнь. Проклятая жрица заклокотала бешенством — голосовые ее связки были повреждены, как и большая часть тошнотворного, в серо-белом тряпье тела. Душно-гнилая волна живой смерти прокатилась мимо, мазнула правое плечо, обращая толстую кожу доспехов в горький пепел. Под ребрами закололо, натруженные мышцы отдались ломотой. Уворачиваться от вражеской магии — мощной и порой невидимой — становилось сложнее с каждым боем. Энже, не совсем уже человек, сосуд жреческой силы — чуяла ее лучше всех и вела их через сражения, не имея права на ошибку и ни единого же раза не ошибившись. Матиас, бесполезный и даже трогательный в искреннем ужасе, подвывал ослом; прятался то ли за камнем, то ли за Манешкой. Его осунувшееся лицо то и дело выглядывало из укрытия — первые дни он пытался подсказывать-одергивать-направлять, надеялся разобраться во вражеской силе, хоть бы и теоретически, но стойкость его истаивала, из последних сил держась лишь за Манешку. Тот возвышался скалой за (или вернее — перед) его плечом. Спокойный до отвращения, сосредоточенный и незыблемый. Теа сама бы скрылась за крепким плечом, да только тогда драться будет некому. Чужая рука из сплавленных с чернью теней возникла из воздуха, дернула на себя — в спасительное облако, в виде которого Детлафф пребывал чаще, чем в человеческом облике. Оберег в нагрудном кармане, под сердцем, узнал хозяина — отозвался ласково, все равно что мурлыкнул. Ниточка силы привычно протянулась между Детлаффом и Теей, следуя сквозь деревянную плашку с ее лицом, как через кристалл телепортации. Следом пришло краткое, уютное спокойствие и вместе с тем отторжение — находиться внутри высшего вампира в самом буквальном из смыслов вызывало оторопь. Все равно что живому ступить в сердце смерти. — Жива? — резанул бессмысленным. Изуродованный трансформацией голос пробрал до костей, прошел насквозь, но после стольких раз это как будто бы успокаивало. Теа раздраженно дернула головой, стремясь вырваться в светлый воздух. — Лучше бы не лезла, — прогрохотало отовсюду и из ниоткуда. — Я бы справился вперед вас. — Я бы и не лезла, — огрызнулась. — Если б они не были такими быстрыми и не норовили когти в спину вбить! — Кончайте трепаться! Теа фыркнула согласно, вываливаясь из объятий Детлаффа аккурат рядом с вражиней — довольно удобно иметь личный способ телепортации, пусть и столь сомнительный. Добралась-таки на расстояние удара через мучительные минуты — вечность по меркам любого боя — занесла клинок. Рука дрогнула от подступающего ужаса — не успеет, точно не успеет, чертова жрица уже разворачивается к ней с обезображенным, костистым лицом и — Белый зерриканский клинок и ведьмачье серебро с разницей в толику секунды разделили чудовище на три неравных части. Взмах вампирских когтей довершил казнь. Разлетелись брызги вязкой плоти. Поломанный магический удар выплеснулся, ожег пребольно и стух неразожженной спичкой. Последняя, мать ее. На этот бой. — Да пребудете вы в забвении, проклятые и отвергнутые! Да снизойдет на вас карающее золотое пламя всеотца нашего, Зеррикантермента! Энже опустилась на колени в звенящую пыль, начала положенную религией молитву с традиционного проклятия. Делала так всякий раз, немая к косым взглядам и кратким смешкам Детлаффа, коего подобные ритуалы доводили до злого веселья. Теа после стольких боев и сама была готова к ней присоединиться — Энже казалась если не бессмертной, то хранимой немыслимыми силами — иначе как объяснить, что всякий раз она выходила невредимой и живой?.. Битва отошла, отгремела, отдаваясь в мыслях запоздалым — здесь чуть не завалила стойку, там — почти ошиблась с углом удара, после того — промедлила больше прочего, отчего едва увернулась. Чуть, почти и едва — вот и весь сказ о прошедших днях с приставкой «не умерла». Адреналин выдохся, и усталость исправно ввинтилась в плечи, свела спазмом спину, едва не выкрутив хребет. Теа рухнула на колени, упершись клинком в песок да камни. Тот отозвался дрожью и успокаивающим звоном, горячее зерриканское солнце сверкнуло в ало-черных разводах, старых и новых. — Третий раз за неделю, — прошептала сама себе. — Откуда они только берутся?.. — Мясо, — закончившая молитву Энже не могла ее понять, но прочитала по лицу. — Ведьмы отбирают самых жалких, накачивают крупицей силы, раззадоривают обещаниями и бросают на линию огня. — Должны же они когда-то кончиться? Зерриканка прищурилась, склонив белую от слепящего солнца голову. Крепким движением ухватила Тею за плечо, поднимая на ноги, будто та и не весила ничего. — Ты глупа, если до сих пор не заметила, убийца кроволиких. Мы не с живыми бьемся. С мертвыми. По частям собранными. Теа покачнулась от резкой перемены позы, сморгнула слепые круги в глазах, хватая ртом воздух. Беспомощно оглянулась — Детлафф, зерриканского не знавший, отозвался вопросительным; Матиас и Манешка, подошедшие вслед за ним на качающихся ногах, поежились. Спросила: — Они мертвы? — поправилась, переходя на нильфгаардский: — Были мертвы еще до боя? — Да, — Детлафф сощурился. — И никто из вас не задумался об этом поделиться?.. — Мы думали вы это поняли, госпожа Теа, — басовито отозвался Манешка, добавил без укора: — Все ведь поняли. Она тряхнула головой, оглянулась на трупы или, скорее, туши, будто мясником разделанные — на такой жаре начнут подтухать уже через час, и вонь будет дурная, что и за милю принесет. А значит, снова бежать — теперь уж от гиен или тех, кто способен чуять. Матиас виновато вздохнул, аккуратно подступился к поверженным да так и застыл над ними со склоненной головой — смотрел тоскливо и странно, будто прощения просил. Ни запах, ни зрелище его не пугало. Встрепенулся, только когда рука Теи мягко легла ему на плечо. Обернулся — она могла бы поклясться, что увидела влажный блеск в его глазах. — Не корите себя, Матиас. За то, что помочь не можете. Ваше место и место Манешки во временах мирных, там же — и ваша сила. — Боюсь, вы не понимаете всех душевных метаний моих, госпожа Теа, — приложил сухую ладонь к груди, лиловый кафтан на которой теперь обвис сушеной тряпкой. Прозвучал бы театрально, если бы не щемящая искренность во взгляде и жесте. Добавил неловко и скомкано: — Но вы не обязаны. И не должны. — Может, и так. Но коли вы не сбежали после стольких испытаний — это делает вам честь. Так не каждый бы смог. — Честь, — он тихо фыркнул. — Видит Мелитэле, поскорей бы вернуться вашей подруге в наши редкие ряды. — А вы вправду желаете ее возвращения? Матиас помолчал, подбирая слова. Кивнул медленно. — В ней дурная и чудовищная сила, это правда. И жестока она не в меру, как полагается всем, кто сумел ужиться с дурной кровью в своих жилах. Но и та способна послужить во благо. Ради вас, например, она отважится переступить черную свою натуру. Теа обернулась к фыркнувшей Энже, чей взгляд на мага был сплавлен из жалостливого презрения и насмешки. Разом изменила и тон, и выражение, обращаясь: — Почему не сожжем их? Или твоя религия запрещает богохульников священному огню предавать? — Моя религия к этому отношения не имеет. Но коли бьешься с теми, на чьей стороне огненные маги — сжигать трупы, полные колдовства, значит подарить дармовую силу ублюдкам. Оставить так — меньшее зло. Всех по кускам не соберут. — Ты в том уверена? — Это местные… «патрули», — Энже толкнула ногой разваленную голову самой тощей и блеклой из троицы. То, что из нее вытекло, едва-едва напоминало мозг. — Что-то вроде вольных падальщиц, как у вас их зовут… хм… гулей? Их отправляют бесцельно — занять территорию, держать через них связь с землями. Тут они и кучкуются в стаи. Если за ними и придут, то лишь по острой необходимости. Детлафф равнодушно вытер тряпицей руки и оттер остатки чужих потрохов от выгоревшего под солнцем плаща. Сказал-рубанул, глядя на Тею: — Не в первый раз. — Что?.. — Не в первый раз, — взглянул раздраженно. — Эта ситуация и эти бои. Наша зерриканская компаньонка слишком слаженно ведет бой, чтобы уличить ее в неопытности. Они бьются с ними не первый год или не десяток лет, но до сих пор ни черта не добились. Энже фыркнула — как и на все прочие скупые комментарии Детлаффа, обращенные пусть и в сторону, но с явной неприязнью к ней. Скомандовала: — Собираемся и выходим. Не то — солнцем растопит.        Нашли пристанище среди сухого леса, неподалеку от очередного пещерного лаза — слишком узкого, чтобы пролезть внутрь, но в каменной выщербине можно было укрыться от дневного жара. Энже подробного не поясняла, от расспросов наотрез отказывалась, но сказала, что ведет их в город — закрытую зерриканскую общину для встречи с теми, «кто может на ситуацию повлиять». Странного в этом было сверх меры, но допрашивать единственную, кто мог бы гарантировать их жизнь сейчас и потом — выглядело и того глупей. Теа катала по ладони камешек — иначе бы обязательно взялась за оберег, вышлифованный в пальцах до блеска; и Детлафф бы тут же явился из ниоткуда, чтобы усесться вороной на близкий камень и со странным молчанием за тем наблюдать. Ему, по всей видимости, нравилось смотреть, как Теа привязывается к тому, что было не иначе клеймом-меткой на ее собственной душе. У-у-у, проклятый вампир, чтоб его. Саломея сбежала вслед за незадавшимся убийцей не одну седмицу тому назад. Ничего не пояснила в обычной своей манере, только посверкала глазами загадочно, соткала ореол таинственности и была такова. Энже это как будто бы нисколько не расстроило. «Вернется», — сплюнула она и махнула рукой. С тех пор они продвинулись по своему немудреному пути на мили вперед, только с каждым днем путь этот становился все трудней и черней. Произошедшее в приснопамятном городе — ознаменовало начало конфликта, теперь уж явного и прямого. Зерриканские ведьмы выступали в открытую, обрушив на страну собранные за десятилетия запасы той гнуси, из-за которой люди не могли больше без боя передвигаться меж поселениями. В краях, где шли они сами — оторванных от мира — по словам Энже, чудищ было меньше, но если это — «меньше», то у кого искать защиты и надежды? Массивная тень коренастого и немногословного Манешки выросла за плечом, следом почудились терпкие ароматы отваров и мазей — Теа не стала перечить, благодарно и привычно протянула травнику обожженную руку. В который уже раз. — Дурное происходит, Манешка, — сказала тихо — так исповедуются бездушной статуе на пьедестале алтаря в заброшенной церкви. — К чему нас, иноземцев, к тому же и мужчин — впутывать во внутренний конфликт такой величины? Выделять нам одну из лучших воительниц, посвящать в тайное?.. Манешка молчал, споро обрабатывая руку и недовольно прицокнув при взгляде на поврежденный доспех, который сам и латал — у Теи не хватало ни сил, ни мастерства сделать так же ладно, как выходило у него. — И я, и Детлафф и… Саломея — отверженные, презираемые местной культурой после всего содеянного. Доверия к нам быть не может, но тем не менее… А впрочем, разменные фигуры, быть может. Может, нас на убой ведут — как тех жриц, что уже мертвы и служат лишь наспех собранными из кусков телами. Манешка коротко улыбнулся из-под тяжелых бровей. Все-таки ответил, пусть и тихо: — Вы смотрите, но не видите, Теа, — слаженным движением перебинтовал руку; посмотрел ей в глаза, смилостивился: — Я вам причины этой сказать не могу. Не в моей это воле. — Но вы знаете? — Разве я так сказал? — усмешка скрылась вместе с его лицом, когда он отвернулся к распотрошенной сумке с лекарствами. — Почему же сами не сбежали? Почему идете с нами? — Причины господина — сами у него спросите. А я ради господина и иду, стало быть, — ответил как по книжке, добавляя в тон толику подобострастности, так с ним не вязавшейся. — На кого же я его оставлю? Несмышленый да неуклюжий, и на этом поле — равных ему фигур нет. — Доброта и только? Извольте усомниться, Манешка, но в такое верится сложно. Даже, если и про вас речь. Манешка вскинул глаза, в этот раз взгляда не отвел, но оттого Тею едва не до костей пробрало — будто по наивности своей детской и глупой, она рискнула потребовать объяснений у старого безбрежного океана. — Вы, люди, — усмехнулся скупо, — давно уж разучились в чужую доброту верить. И ее же — дарить.