Обнаженные души

      Отрицание. Вытеснение. Проекция. Рационализация. Замещение.       Защитные механизмы личности. Все они словно насмехались с человека напротив экрана, оживая черными расплывшимися пятнами в оболочках глаза и пуская свои вкрапления в поток мыслей. Он не знал, как наткнулся на это, почему сейчас читает отрывок лекции из интернета, и какой в этом смысл.       Он не знает, ещё слишком рано, чтобы понять.

***

      Шоу в разгаре съемок, и вроде все так привычно, так тепло, что не понимаешь с каких пор суета и вечная спешка стали теплой ассоциацией дома. Гримерка что-то сродни уютному домику, так контрастно расположенному в центре суетливого мегаполиса. Она так не вписывается по атмосфере тепла и спокойствия, но представить этот круговорот событий без неё невозможно.       Невозможно скорее представить её именно той частью бешено несущегося механизма съемок. Операторы, актеры, продюсеры, техперсонал – сейчас все они напоминают потоки машин на центральных автострадах столицы: все спешат, но при этом нет ощущения хаоса, каждый знает какая роль эму отведена, какую шестеренку в этой машине нужно запустить именно ему. И среди всей этой суеты, проносящейся вокруг и уже ставшей частью тебя самого, понимаешь, что спокойный свет и мягкая атмосфера гримерки — это та самая отдушина, тот глоток свежего воздуха, после которого ты с уверенностью можешь сказать, что готов нестись дальше по автострадному механизму съемочного процесса.       Так и было, пока в один момент молодой человек не стал замечать, что вторым необходимым компонентом для перезарядки стал один из участников, ежедневно переживающий те же самые эмоции в этом круговороте. Антон перестал понимать, в какой момент искать другого глазами и мысленно удовлетворяться если он рядом стало привычкой. Потерял момент, когда дружеские вечера на их съемных квартирах несколько раз в неделю вдруг стали неизменными частями расписания недели. И вдруг, как ему стало этого мало, и от этого – страшно.       Страшно от мыслей о своем слишком частом и долгом, изучающем взгляде на друга, от внезапно появившегося у него чувства скованности рядом, от мыслей, что неплохо было бы встречаться каждый день. И от финального удара перед сном «а какой он, когда полностью наедине?».       Конечно они и до этого были вдвоем, опять-таки несколько раз в неделю, но какой он за рамками дружбы? Молодой человек видел Арсения разным, можно было бы сказать почти во всех ситуациях. Он видел, как актер перебирает в голове образы, словно пролистывая перед глазами невидимые папки с портфолио нужных кандидатур. В такие моменты его лицо всего на долю секунды приобретало сосредоточенный вид, а Шастун словно в замедленной съемке видел, как чуть грубые пальцы пролистывают мягкий атлас страниц, решая каким же именно сейчас предстанет Арсений Попов. Он правильно сказал – они актеры, должны выкладываться и подстраиваться под любые заданные рамки.       Он видел его разным, как играющим эмоции, так и испытывающим их на самом деле, однако внезапно парню стало интересно, а какой же Попов за последней тонкой пеленой – рамками дружбы. У них она была довольно тесной, когда и взгляда было достаточно, чтобы словить волну и эмоции другого. Антону всегда это нравилось, что между ними чувствовались натянутые нити: чувствует один – понимает и другой. Он как губка впитывал и считывал все ощущения коллеги, переживая их вместе с ним, понимая его до остаточного ощущения на кончиках пальцев.       Однако, не каждый раскрывается полностью перед другом, даже перед любимым человеком. Причин на это может быть совершенно бесконечное множество, начиная от желания уберечь от своих заморочек и заканчивая страхом. Именно чувство страха и послужило нарушению идиллии натянутых эмоциональных нитей между парнями. Антону стало страшно от своего интереса, и от того, что до этого он часто отмахивался и не придавал значения мелькающим на подкорках сознания мыслям. Теперь же эта страшная мысль, сформировавшаяся и накапливающаяся из маленьких мелькающих фрагментов в голове, сформировалась именно в тех темных уголках, куда мы отбрасываем всё ненужное. Она сформировалась и теперь уже не избавиться, он правда пытался несколько дней, пока не осознал, что начал всё рушить.       Образ вечно весёлого и без каких-либо предрассудков артиста стал рушится у него самого в голове. Конечно, он мог читать фанфики, мог шутить, был знаком с ЛГБТ представителями, однако ощущать эти изменения в себе было невыносимо страшно. А изменения ли, и точно боялся он не реакции других и своего поведения?       За то время, что он пытался избавится от навязчивой мысли, Антон чувствовал себя в некого рода прострации. Зрителем, смотрящим изнутри скорлупы за своей жизнью, но в то же время часто отвлекающимся именно на неуходящий интерес. Он не заметил, как теперь с каждым днем связывающих парней нитей стало меньше, не заметил, как обрывал их сам. Неосознанное отстранение сделало это за него, интерес привел за собой задумчивость, а страх превратил обыденные вещи в заигравшие новыми красками совместные моменты.       Страх может превратить человека в супергероя, а может просто разъесть его изнутри, оставляя лишь оболочку и объедки на подкорке сознания. Он, толстыми мазками на заснежено-чистом холсте восприятия может оставить свои гнилые отпечатки. Оно ведь и так не идеально, как улицы зимнего города, то и дело омрачаемые черными полосами дорог, как жизненного опыта, и просто отпечатков человеческой гнили. Именно эти черные дыры, незаживающая, а лишь таящаяся и просто утихшая боль внутри них, порождают страх, а он – новые отпечатки.       Антону было страшно, но непонятно отчего. Боятся реакции друга на свои чувства, а по истечению нескольких недель он понял, что это именно они – было естественно, но он же не собирался признаваться, ведь так? Или его отстраненность привлекла еще больше внимания и теперь, слыша настойчивый звонок входной двери он уже знает ответ?       Перед глазами резко проносятся последние недели – попытки не смотреть, как Арсения переодевают в гримерке (провально); его жест руками и невыносимый кусок скотча на губах, который хочется содрать и прижаться к пылающей коже холодными губами. Это всё импульсы, но горло сковывает нехваткой дыхания от осознания своего взгляда, читающего и улавливающего каждое движение, эмоцию. Ему страшно от своих желаний и только теперь он понял, почему наткнулся неделю назад на тот отрывок лекции с защитными механизмами.       Шастун увидел, что в нескольких из них отражается он сам. Словно сменяющиеся прообразы выходят из зеркала и начинают играть защитные роли Антона, настоящего Антона, который просто уже устал. Устал от мыслей, которые словно выдергивают вены из него под покровом ночи, устал исправлять свое резко изменившееся отношение после вопросов коллег, устал притворятся и боятся, метаться от одного состояния к другому, словно гнущееся во время штормового ветра дерево и кланяющееся в разные стороны что вот-вот просто переломится.       Ему, стоящему напротив только что вошедшего в его квартиру Попова тоже кажется, что он сейчас просто сломается. Что тот увидит его слабость, трескавшиеся ветки нервов и соленые капли сока молодого дерева. Он понял, что защитные механизмы – просто отрицание и невозможность принять действительность, и теперь он стоит, совершенно обезоруженный даже перед самим собой, так как Арсений неосознанно снял все его блоки давно и просто, словно и не было той упорной работы.       - Что происходит, Тох? – и вот он как рыба хватает губами воздух, резко вскидывает взгляд и застывает. Ему не соврать. И фраза в двух смыслах.       - Я не знаю, Арс, я правда не знаю, но почти разобрался со всем. Прости за эту херню, я знаю, как это все выглядело, - брюнет злится, видно по глазам и отчего-то Антон понимает, что никогда не хотел видеть такой взгляд на себе.       - Не ври мне, - голос сдержанный, но он как раньше по нитям улавливает истинные эмоции.       - Я не вру, сказал же.       - Тогда как ты почти разобрался в том, чего не знаешь? – вопрос как пощечина ударяет Шастуна и он может лишь наблюдать, как парень приближается к нему. – Я всё вижу, да все видят.       - Мне страшно, - и нет больше ограничений, только закрытые глаза и полная капитуляция перед собеседником.       Слегка холодные, не до конца согревшиеся после осенних холодов руки обхватывают чужие плечи, заставляя придвинуться ближе и уткнуться лицом в изгиб чужой шеи. Ушную раковину обдает едва уловимым «мне тоже», пока дыхание Попова обжигает шею парня. Он целует его в лоб и аккуратно ведет за собой на диван в гостиной, утешая и находя собственной утешение и спокойствие в таких необходимых сейчас объятиях.       У них еще всё впереди, и первый поцелуй, и совершенно новые эмоциональные нити, частые ночевки и общие воспоминания. Это всё не спеша, размеренно и так правильно, что оборви они эти границы резко – фундамент не был бы таким надежным. Это всё впереди, а пока они просто прижимаются друг к другу, укрытые заботливым покрывалом ночи и засыпающие под дарящее спокойствие дыхание близкого человека. И, кажется, даже буря за окном стихла, не решаясь мешать и отображая такое долгожданное блаженство близости.