Октябрь

Preacher, preacher, preacher

Say a prayer for yourself

You turned scars into a fire

Now it burns my skin

Тихий шелест ветра в листве не перекрывал тяжелого злого дыхания. Ночные птицы молчали, напуганные, заинтригованные, наблюдая из тени. — Если двинешься, предательница, я сверну ей шею, и тогда она умрёт, едва я уйду. Рот Альбы перекосило в неприятной усмешке, больше похожей на рану. Совершенно чёрные глаза сверлили Джен насквозь, и в болезненном изгибе бровей, во влажных уголках глаз ей виделась немая мольба.  "Убей".  "Если я стану одержима, убей меня. Я недостаточно сильна, чтобы справиться с этим сама. Обещай мне, демон".  "Убей".  — Советую сто раз подумать, прежде чем что-то делать. Ты не понимаешь, с кем связался.  Джен оскалилась, как животное, готовое к броску. Пригнулась, легко спружинив на обеих ногах, подобралась. Демон напротив, казалось, только развеселился. Стоял в развязной позе, не свойственной священнице, чьё тело захватил, расслабленный, самоуверенный.  — Да ладно? Ты проиграла. Ты больше не сможешь скрываться, я тебя нашёл. Ты ничего не можешь сделать, и все потому, что привязалась к человеку. К какой-то мелкой...  Сцепив зубы, Джен без предупреждения кинулась вперёд, на ходу раскручивая флягу со святой водой. Она терпеть не могла лишнюю болтовню. 

⛧⛧⛧

— Опять ты, нечистая... Еб твою мать, какого дьявола?! — крупная приземистая женщина едва успела отскочить в сторону, когда тяжёлая железная дверь распахнулась внутрь, с грохотом выбив крошку из кирпичной стены.  — Не верещи. Сможешь провести экзорцизм? Натужно кряхтя, Джен ввалилась в бар, затащив с собой священницу. Та, невысокая и почти болезненно худая, извивалась и пиналась так, что демоница едва удерживала ее в руках. Тело Альбы было с ног до головы обмотано толстой промасленной цепью, украденной неизвестно из какого амбара, и звенья мелко тряслись и звенели, едва не лопаясь от негодования связанного демона.  — Иди к черту! Нахера ты её притащила? Ты не расплатишься со мной, если она все мне тут разнесет! — хозяйка бара захлопнула дверь и метнулась к стойке, нашаривая обрез. Демон в маленькой священнице утробно зарычал, учуяв каменную соль в патронах, но через кляп — широкий плотный платок — рычание прозвучало не так грозно, как могло бы. — Не разнесет, я крепко держу. Привяжу, как надо, и буду недалеко, — Джен с трудом протащила демона чуть дальше, на мгновение зажмурившись, когда получила коленом по почкам. Она стиснула зубы, мотнув головой, и с мстительным удовольствием плеснула остатки святой воды из фляги прямо в чёрные глаза. Пока демон выл, исходя паром, она пристегнула его к крепкой деревянной балке за конец цепи.  — Ладно. Но простыми артефактами на этот раз не отделаешься, отродье. Хозяйка, насупившись, швырнула Джен толстую крепкую верёвку, которую она тут же пустила в дело, обматывая тело священницы так, чтобы та не смогла двинуть даже пальцем. — Кончай трепаться, изгонишь эту тварь и договоримся, знаешь же, не поскуплюсь. — Хорошо. А теперь проваливай. Выйди из бара и отойди метров на тридцать, чтобы не задело, — женщина грубо подпихнула демоницу в сторону выхода и достала из-под стойки маленькую черную книжицу — копию той, из которой Альба обычно читала формулы экзорцизма.  Перед тем, как дверь захлопнулась, Джен увидела, что хозяйка закатывает рукава своей рубахи и подходит к демону ближе.

⛧⛧⛧

— Хэй, святоша. Порядок? Альба открыла глаза. Во рту горчило от желчи, на язык лёг тяжёлый вкус крови. Уголки губ горели, натертые платком, которым ей — не ей, демону — завязали рот. — Я жива. Охотница закашлялась, все ещё ярко помня, какой страшный потусторонний голос исторгало её собственное горло. Демон не отобрал у неё сознание — не смог или просто не захотел, неважно. Важно лишь, что Альба все помнила и теперь ощущала себя такой грязной, как никогда прежде. Эта грязь была внутри неё. — Да, да, жива, хотя все шло к твоей смерти. Почему ты все ещё не набила на себе символы, о которых я говорила? Демоница смотрела раздражённо и недовольно, и Альба решила, что она злится из-за необходимости возиться со спасением священницы.  — Лишь чистые душой и телом... — Унаследуют царство божие, я в курсе, святоша. Но теперь ты видишь, как это опасно? К тому же, Ему будет насрать, даже если ты с ног до головы забьешься черепами.  Охотница тяжело вздохнула и закрыла глаза, устраивая гудящую голову на подушке. Неважно, во что верила она — у мира были другие планы. К тому же, демоница явно понимала, что говорит — она хотя бы знала, что Он такое.  Альба, признаться, давно уже отринула часть своих взглядов и привычек, полученных в церкви. Это давалось ей до обидного легко. Они отходили от нее, как лишние ненужные детали, осыпаясь трухой.  Но кое-что вросло с корнем, например, иррациональная неприязнь к татуировкам. Не на других — в отношении себя. Альба всю жизнь носила на себе только материнский крест, избегала лишнего, избегала меток.  Но, став охотницей, поняла, что её тело не сможет больше оставаться чистым. Поначалу ран было много — молодая священница оказалась попросту не готова к той опасной изнанке мира, что ждала простых людей за стенами церкви.  Со временем охотница набралась опыта; стала сильнее, осторожнее, быстрее, крепче. Но шрамы — зигзаги рваных ран, звездчатые пятнышки от пуль, полосы от ножевых — навсегда остались с ней. И теперь к ним прибавился самый неприятный — внутренний, от одержимости. С ним тоже придётся свыкнуться.  — Ну, что надумала? Я не собиралась тебя уговаривать, но мне не улыбается снова тянуть тебя из задницы, пока…  — Ладно. Но ты сама отведешь меня к мастеру, потому что я ничего про это не знаю, — хрипло проворчала священница.  Демоница изогнула бровь и ухмыльнулась, глядя на спокойное лицо Альбы, разукрашенное синяками и кровоподтеками. Та все ещё не раскрывала глаз и, кажется, от усталости уже начинала проваливаться в дрему.  — Договорились.