Алые паруса

Утро не предвещало ничего хорошего. Щедро заправленный накануне алкоголем, Колин едва разлепил отекшие глаза. Несмотря на то, что он проснулся на кровати, будучи в полной амуниции, включая ботинки, тело сотрясал озноб. Впрочем, этот типичный признак интоксикации стал его верным спутником в последние месяцы. И он четко знал, как решить эту проблему быстро и легко. Нужна была просто доза виски, и горячее тепло расставит все покореженные клетки тела на места. Но, черт возьми, для этого необходимо поднять свой зад, что в данный момент казалось просто немыслимым. Повернувшись на бок, мужчина попытался подняться на локте, но рука предательски дрогнула, и к горлу подкатила мерзкая тошнота, от которой он успешно избавился. В голове упруго распрямилась пружинка, и будто на один бокал стало меньше. Вляпавшись в свои же испражнения, он смачно проматерился и, шатаясь, побрел на кухню, чтобы добраться до живительного пойла, по пути разбрасывая ногами валявшиеся на полу бутылки. Bell’s любезно ожидал его на столе, там, где и был оставлен. Но стакан был недопитым. Видимо, у мистера «в меня влезет цистерна» все-таки был предел. Одним движением руки он опрокинул содержимое внутрь и потянулся к бутылке, в которой, к его сожалению, почти ничего не оказалось. Этот момент был явно упущен Колином и не продуман, впрочем, как и весь вчерашний вечер. Он попытался вспомнить, есть ли у него еще стратегические запасы, и картина неожиданно прорезалась в его пьяном мозгу. Недопитым стакан сделал его пасынок. Этот, везде сующий свой нос мальчишка, именно в этот момент, когда стакан был уже наполнен и ждал совокупления со ртом отчима, завалился в кухню и отчего-то решил состряпать себе ужин, бросив на Колина уничтожающе-презрительный взгляд. Колин терпеть не мог их породу. Идеальные внешне, насквозь пропитанные добром, он и его отец вызывали в нем жуткую зависть и, при этом, вполне безобидное желание дотянуться, приблизиться к этому совершенству. Но, увы, врожденная червоточина озлобленности на мир не давала этому свершиться. Все, к чему прикасались они, становилось чище, светлее и прекраснее, все, к чему прикасался он — покрывалось грязью и портилось. Даже Лора, которую он искренне мечтал сделать счастливой и быть, если не лучше, то хотя бы достойным ее покойного мужа, загибалась сейчас на больничной койке. И не без о участия Колина. По крайней мере, пусть и забитые, но эмпатия и любовь иногда прорывались в нем и саднили чувством вины. А этот маленький засранец жив, здоров и бьет пред ним хвостом, вечно где-то шляясь и оставляя его наедине с раздирающей душу болью и демонами, которые теперь, как джинн, вылетели из бутылки и выпивают с ней на брудершафт. — Готовь и на меня, — пьяно рявкнул отчим. Я голоден. Роджер не удостоил Колина вниманием и продолжал возиться с ножом, скрупулезно нарезая овощи и не желая видеть его опухшую физиономию. С тем, что с болезнью матери, ему приходилось заботиться не только о себе, но и об этом деградирующем персонаже, он, разумеется, уже смирился. Но вступать с ним хоть в какие-либо диалоги было выше его сил. — Ты что, оглох от своего Баха, или как там его? Не делай вид, что меня здесь нет! Слова ударились о спину как о действительно глухую стену и равнодушно отрекошетили обратно, запаляя напалм негатива у вопрошавшего. Роджер ощутил, как бешенство мужчины нарастает. И не последнюю роль в этом процессе играла любовь Роджера к классической музыке, от которой Колин просто скрежетал зубами и выворачивался наизнанку. Он элементарно был неспособен понять тонкие материи и красоту, которую рождает мир музыки. Однако это изрядно веселило парня. И вызывало в нем чувство превосходства над мелкой и недалекой душонкой Колина. Пустая пивная банка сильно и больно ударила по пояснице, заставив Роджера ошибиться в его филигранном владении ножом, и резануть себя по пальцу, из которого молниеносно брызнула кровь. Он резко зажмурился, зажав пораненный палец и совершенно хладнокровно ответил обидчику: — Руки есть, приготовишь сам. Надеюсь, сообразишь, как включается микроволновка. Максимально сохранив самообладание, юноша хотел лишь отделаться от навязчивого нахлебника и тихо слиться к себе в комнату, но язык сам справился с задачей, выдав, пусть и тактичную, но порцию дерзости. — Что ты сказал? Говоришь, руки есть? — И здоровый, плотный Колин поднял каким-то невидимым краном свое размякшее от алкоголя тело и броском доставил его к Роджеру, нависнув над ним и горячо прошептав в пшеничную макушку, приятно пахнущую цитрусовым ароматом, словно Рождественский тарт: — А если вот эти вот руки сейчас выбьют из тебя всю спесь и напомнят, кто в доме хозяин? — На удивление, Колин проговорил эту речь достаточно внятно для человека, залившего в себя почти две бутылки виски. Правда, Роджер ощутил, как скопившаяся и булькающая у губ отчима слюна разбрызгалась на его волосы. Сжатые кулаки оказались прямо перед носом Роджера, заключив парня в бесконтактное, но объятие, которое, словно тело питона, было готово сомкнуться кольцом вокруг пасынка и выдавить из него все внутренности, выпустив душу. Роджер впервые за все время, остро почувствовал терпкий, затхлый запах непросыхающего пропойцы и пробирающее насквозь ощущение власти, которую имел его «родственник», несмотря на свой статус приживалы. И хотя он ни разу его не бил, юношу сковал животный страх, что когда-нибудь и этот Рубикон будет перейден. Странным образом триггернув, ужас, охвативший в одно мгновение пасынка, выплеснулся в резкий, быстрый и точный удар ножом в деревянную подставку, стоящую подле. Лезвие вошло в нее, как в сливочное масло, по максимуму, мелодично завибрировав рукоятью, которую Роджер отпустил после замаха. Не оборачиваясь назад, он замер в ожидании вердикта и реакции отчима. — Твою мать… — Смачно выругался Колин и спешно отпрянул от опасности, которую нес этот ангелоподобный юноша, — Нож — детям не игрушка! — Прорычал он и, наступив на брошенную им же ранее жестяную банку, осел под стол. Роджер, опешивший от своей реакции не меньше, чем отчим, заправил в рот первый попавшийся кусок томата и, понимая, что сегодня останется голодным, пулей выскочил с кухни и заперся в своей комнате, искренне надеясь, что у этого верзилы хватит ума не продолжать их общение.

***

Сейчас же, стоя с пустой бутылкой в руках посреди кухни, Колин, неожиданно для себя, почувствовал простую обиду, что этот засранец в упор его не видит и не желает помочь в их общем горе. Как забытый под дождем пес, он хотел, чтобы его обогрели и сказали, что все будет хорошо. И пусть их никогда ничего не связывало, кроме Лоры, он все еще думал, что эта ситуация как-то сблизит и, возможно, заглушит раздражение и ревность, которую, разумеется, он испытывал и к погибшему отцу, и к его порождению, что всегда напоминало матери о Брайане. Надо сказать, что похмельное утро было не лучшим временем для разговора и душещипательных откровений, но Колина почему-то потянуло в комнату Роджера, захотелось его увидеть и услышать его голос. Да хоть чей-нибудь голос в этом леденящем душу пространстве пустующего дома. И, пожалуй, отправить мальчишку за захудалой пиццей на завтрак, и за пивом. В конце концов, может он все-таки согласится выпить с ним за временное перемирие. С этими, в общем-то благими намерениями, он, сильно пошатываясь, двинулся по коридору. Дойдя до комнаты и предполагая, что дверь наверняка будет заперта, как обычно это делал Роджер, и что ему придется еще повыманивать пасынка из постели, чтобы тот отворил ему, он с удивлением обнаружил, что дверь даже приоткрыта. Колин аккуратно толкнул ее и ступил на порог логова маленького зверька, который никак не поддавался дрессировке. Он увидел наконец-то эту берлогу бунтаря, напоминающую больше творческую мастерскую вкупе с медицинским кабинетом. Гипсовые головы, торсы и кисти расставленые на полу, словно немые зрители концерта, который могли бы спокойно устроить здесь, ибо музыкальных инструментов было предостаточно. Гитары, заваленные книжками, клавиши, тамбурин, поблескивающий медными монетами. В комнате пахло то ли ароматическими палочками, то ли хорошо замаскированной марихуаной, но чем-то сладким и возбуждающим. — Так вот, чем ты занимаешься тут, гаденыш!? — ухмыльнулся Колин и перевел взгляд на небольшую кровать, на которой, расхристанный донельзя, возлежал златовласый ангел, рассыпав по подушке свои пушистые локоны. Его точеный профиль был словно списан с иконы или портретов старинных художников. Но даже если бы Колин был трезв, он бы ни за что не вспомнил ни одного из них. Слишком велика и непреодолима была пропасть между ним и искусством. Но этот лик вызвал в нем неведомое ему ранее эстетическое чувство, не дающее отвести взгляд. Причем, лик был совсем не похож на мужской. Он давно заметил, что пасынок невероятно смазлив и до неприличия красив. И, что более всего его в нем смущало и подбешивало, так это то, тот не пытался выставить это напоказ и не особо горел желанием закадрить какую-либо телку. Скорее, наоборот, был бы рад, чтобы закадрили его. Все его приталенные силуэты, обтягивающие водолазки и жакеты, узкие джинсы выглядели до отвратительного пидорастически и ни капли не пахли маскулинностью. И даже сейчас поза спящего мальчишки напоминала застывшее па балерины. Левая рука, артистично заведенная за голову, устремилась острым локтем вверх. Левая же нога также эстетично и немного напряженно тянулась вниз, создавая баланс и единую красивую линию, прочерченную его телом. Вторая нога была согнута и заправлена под колено левой, создав притягательный треугольник. Правая рука, словно пойманная с поличным, похотливо застыла в районе пупка, пальцами касаясь резинки едва приспущенных трусов. Тонкий, изящный, он напоминал, скорее, хорошенькую девушку, нежели 16-летнего юношу. Его белая, фарфоровая кожа подсвеченная каким-то внутренним сиянием притягивала своей идеальной фактурой. Его хотелось разглядывать, лицезреть и любоваться. Колин облокотился на косяк двери и занялся этим любопытным процессом — ощупывая липким взглядом хрупкую фигуру, в которой угадывалась странная сила, дополненная природной грацией. Роджер, будто почувствовавший изучающий взгляд, невольно нахмурил лоб и поменял позу, томно опустив руки вдоль туловища и изогнувшись пуще прежнего, подавшись чересчур округлыми для мужчины бедрами вперед. Этим жестом он окончательно избавился от кромки простыни, прикрывающей его тело. Взгляд отчима скользнул к животу и золотистой дорожке волос, ведущей в пестрые, расцвеченные каким-то почти детским орнаментом, плавки. Этот блядский указатель, куда следует отправиться дальше, вызвал в Колине жуткую жажду и сухой ком в горле, который захотелось сглотнуть, и он судорожно облизнул слипшиеся губы. Роджер неожиданно глубоко вздохнул, и его живот пришел в движение, еще больше сконцентрировав на себе внимание. Отчим противно прищелкнул языком, словно перед ним была шлюшка, которую он только что снял, и которая готова исполнить любое его желание. И эта мысль нисколько ему не претила, а наоборот, приятно и тепло отозвалась внизу живота, которым он также, как и его пасынок гулко вздохнул. Обожженный пошлой лавой взгляда Колина, Роджер вновь поменял позу, собравшись всем телом, свернулся клубком и перевернулся на живот, распрямившись не до конца. Словно специально завесив волосами лицо и поджав ногу, почти коснувшуюся согнутого локтя, он как будто попытался спрятаться от дальнейшего изучения его отчимом, неосознанно открывая еще больше и концентрируя внимание Колина на значительной выпуклости заметной между нежными бедрами. «Это всё блядские плавки, которые обтягивают то, что должны бы скрывать», — подумал Колин и машинально утер рот трясущейся рукой, как будто по губам потекла горячая вязкая слюна. Желание наблюдать за сладким сном мальчишки сменилось острым тактильным приступом, ему захотелось во что бы то ни стало попробовать этого ангелочка на ощупь, прикоснуться к нему, вдохнуть сонный, терпкий запах его молодого тела. Колоссальное напряжение под ширинкой, как гонг, ударило ему в мозг, и, алчно жаждущий снять его скорейшим образом, он положил руку себе на пах и совершил пару характерных движений. Приятная дрожь окатила Колина мучительной волной и вскочивший как по команде член больно подпер замок джинс. -Чертова Дева Мария, — буркнул себе под нос отчим и решительно двинулся по направлению к источнику соблазна. Роджер не сразу понял почему стало так жарко и тяжело. Нос забил запах перегара, смешанный с потом и вызывающий тошноту. Попробовал пошевелиться, но тяжесть стала только больше, выжимая воздух из лёгких, и не давая новой порции проникнуть внутрь. Горящее огнём горло заставило окончательно проснуться, осознавая, что тела уверенно касается чужая горячая рука. Широко распахнутые глаза залила чернота, создаваемая плотными шторами, в которой оказался только один луч рассеянного света из коридора. Но он же не оставлял дверь открытой, он её запер или… Тяжелое дыхание обожгло ухо, затопляя новой волной противной горечи, и чужая рука уверенно обхватила поперек тела, прижимая ближе и разворачивая набок. Роджер, пытающийся понять происходящее, потратил несколько драгоценных мгновений, за которые вторая лапа забралась под тонкие плавки, сжимая рефлекторно ответивший член, и Роджер попытался вытащить её оттуда, взбрыкнув и попав пяткой по чужой ноге. — Ах ты, дрянь! — знакомый охрипший голос заставил оцепенеть. Сколько раз он замечал тяжёлый взгляд отчима, преследующий его по пятам, заставляющий запирать дверь и стараться как можно меньше времени проводить дома. Роджер попробовал развернуться и полоснул ногтями по небритой щеке мучителя, который только слегка скривился и хищно улыбнулся, разворачивая пасынка на спину и сжимая над головой тонкие кисти мальчишки, дергавшегося как рыбка, выброшенная на берег. С удивительной для пьяного координацией, отчим упёрся пахом, прикрытым несвежим бельем, между раздвинутых ног Роджера, глядя на заливающие его лицо злые слезы. Судорожно сжимающий его талию мальчишка вызвал улыбку, а взбрыкнувшая нога была поймана на подлете и отброшена на сбитое одеяло. — Ты маленькая сучка, — прошипел отчим, — и я сделаю с тобой то, что стоило сделать уже давно, глядя, как ты ведёшь себя. Большая ладонь легла на скачущий живот, и прикосновение обожгло раскаленным металлом, заставив дернуться всем телом, вырвав болезненный всхлип и спровоцировав мужчину на новый липкий взгляд. Хищная улыбка, не сулящая ничего хорошего, расплывается от слез, а руки, заломленные за голову и почти вывернутые из суставов, жутко болят. Роджер откидывает голову, не желая смотреть на происходящее, иррационально стараясь расслабиться и надеясь, что всё обойдётся только тем, что он его облапает. Отрешиться полностью не получается и шарящие по телу руки вызывают тошноту пополам с брезгливостью. Понимая, что не сможет помешать Колину, который в два раза больше него, Роджер всё равно продолжает брыкаться, как будто тело действует отдельно от разума и не оставляет попыток выбраться из-под живого и горячего веса, когда Колин сильнее прижимает мальчишку к кровати. Тело рефлекторно сжимается в комок от осознания чужих планов, надежда на то, что выйдет хотя бы не пустить безумца, в которого превратился мужчина, внутрь, не уходит. Сейчас Роджер готов на всё, лишь бы не позволить добраться до желаемого Колину. Он с неожиданной нежностью вдруг касается напряженного члена Роджера, высвобожденного из белья, оставив резинку болезненно давить на ствол. Пасынок заскулил в ответ и дернулся вверх всем телом, всхлипывая и желая скрыть от отчима слишком резкую реакцию тела на такое откровенное касание. Живая пульсация в чужой ладони кажется такой правильной, что непроизвольный стон срывается с губ раньше, чем Роджер успевает его остановить. Ответом ему становится гнусная улыбка, которую Роджер не видит. Рука смещается ниже, поглаживая нежную кожу, пальцы пытаются проникнуть вглубь, но мышцы сжимаются, и мужчина неожиданно теряет терпение. Ему в ухо начинает нашёптывать противный голосок, говорящий, что он противен сам себе — сидит, лаская мальчишку, которого стоит просто трахнуть. Но странное удовольствие наблюдать за извивающимся на сбившихся простынях ребенком мешает просто так закончить начатое. Сдвинутое белье, из которого торчит налитый член, разбитое тело и залитое слезами лицо мальчишки, сдерживающегося из последних сил — всё это дарит новое, не испытанное еще ощущение власти, и Колин проводит ладонью по дрогнувшему нежному бедру, наслаждаясь почти женской гладкостью кожи. Неожиданно он расслабляется, глядя на раскинувшееся под ним тело — тяжело дышащий, взмокший от напряжения мальчишка. Приоткрытые алые губы и растрепанные светлые волосы, лихорадочно бегающие под веками зрачки.... Длинная шея, которой хочется касаться, и ощутить, как на ней вздрагивает кадык от каждого судорожного глотка. Крепкий, аккуратный член, снова оказавшийся в руке, пульсирующий в такт выпрыгивающему сердцу, и неожиданно ослабившие хватку ноги. Колин наклоняется ниже, отпуская руки из капкана, и оказывается слишком близко к лицу этого ангела, который неожиданно распахивает горящие ненавистью глаза, и смачно плюёт прямо ему в лицо. На секунду опешив, не столько от того, что правда что-то попало, сколько от самого факта, Колин вдруг звереет и вскакивает, сбрасывая собственное белье, обнажая член, набрасывается на несопротивляющегося мальчишку, и сдергивает мешающие ему плавки, раздвигая длинные ноги, уверенно направляясь между светлых ягодиц, Наткнувшись на нужное место почти сразу, он проскальзывает, но пробует снова, держа бедра раскрытыми. Растягивая нежное отверстие до болезненного стона сквозь сжатые зубы. Первое верное и обжигающее касание головки отозвалось шипением и резким движением в сторону, отчего она соскользнула, болезненно уперевшись под самое основание члена Роджера, который прикусил губу в ответ на звонкую пощёчину. Отчим снова двинулся к сжатому девственному входу, безжалостно протискивая крупный орган в узкую дырку, не слушая всхлипы Роджера, которого как будто разрывало на части. Каждое движение отзывалось болью во всем теле, и Роджер едва не терял сознание, когда отчим над ним крупно вздрагивал, теряя человеческий облик, и стало очень свободно и влажно. Он не смог проникнуть достаточно глубоко, но того, как мышцы сжали скользкую головку, ему хватило, чтобы бурно кончить у самого входа. Отойдя от тяжелой судороги, прошившей тело и встряхнувшей его как мешок, Колин отстраняется, глядя на мальчишку. Похожий на большую куклу в человеческий рост, Роджер может только смотреть в сторону и не обращает внимания на то, что матрас подбрасывает его вверх, теряя вес еще одного тела, а скулы касаются пальцы. Его вновь обдает смесью перебродившего виски с потом и тяжёлым запахом спермы, стекающей по саднящей заднице и собирающейся в быстро остывающую лужицу под ней. Роджер может только сморщить аккуратный нос и попытаться отвернуться еще сильнее, но сильные пальцы грубо сжимают лицо, заставляя повернуться к себе. Отчим, наклонившийся над кроватью в одной рубашке, не удосужившийся даже подобрать с пола своё белье, выглядит гротескной скульптурой гладиатора, взирающего на поверженного врага. Жалкий триумф убожества над красотой. — Давно стоило это сделать. Да кто ж знал, что у тебя настолько сладкая попка?! — Слова отскакивают горячими мячиками от сомкнутых губ, обжигают измученную и горящую от слёз кожу. Роджер не отвечает, погрузившись в свой собственный мир, пытаясь отрешиться от боли, ломающей хрупкое тело на мелкие части. Дверь хлопает, ставя точку, и по щеке стекает ещё одна обжигающая слеза, а тело сворачивается в плотный комок. Роджер подтягивает ноги, мышцы которых болезненно тянет, всхлипывает, но обнимает колени, больно упирающиеся в подбородок и старается забыть о том, что по нему проехал поезд, почему-то оставив его в живых. Поясница и анус болезненно пульсируют, и Роджер тихонько скулит, не пытаясь облизать сухие губы. Слёзы не приносят облегчения, только усиливая ощущение собственной растоптанности, и Роджер крупно вздрагивает, услышав как хлопнула входная дверь.