Sleep

«Ненавижу! Ненавижу-ненавижу-ненавижу…» Я улыбался так, что если бы меня сейчас увидел представитель Колгейта, то немедленно предложил бы эксклюзивный контракт на хрелион долларов с условием, что так улыбаться я буду только на камеру и с их долбанной пастой в руках. Ни один физиогномист сейчас ничего бы не прочел у меня на лице, кроме искреннего восхищения, гордости и ярого энтузиазма. Вот и Йорик не прочел. Японцы так и вовсе лучились довольством, безостановочно кланяясь и лепеча что-то об уважении и долгосрочном сотрудничестве. Я кивал в ответ, как китайский болванчик, и ждал, пока они свалят. Очень уж хотелось задать Йорику один единственный вопрос. Жирный такой, лоснящийся и откормленный, как самый любимый таракан в моей башке. Он просто рвался с губ, и было страшно разжимать ослепительной белизны зубы, за которые я как раз вчера внёс последний платёж, чтобы не ляпнуть его раньше времени. Наконец японцы гурьбой покинули конференц-зал, оставив на столе подписанный контракт. Я сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. — Йорик, что это значит? — Ммм? Похожий на толстого, рыжего и слегка плешивого кота, Йорик блаженно жмурился, должно быть, высчитывая в уме размер премии. Моей, твою мать, премии! Какого хрена?! — Да не кипишуй ты так. Отстегну я твою долю, не обижу. Опаздывать было не надо. Ты что, не знаешь японцев? Посчитали бы проволочки знаком свыше и вообще ничего бы подписывать сегодня не стали. Представляешь, что тогда Сан Саныч бы с нами сделал? Я даже растерялся от такой наглости. А ничего, что время встречи перенесли на полчаса, но мне об этом никто сказать не удосужился? Ничего, что Йорик изначально взял такой тон и так себя поставил, пока меня не было, что изменить дислокацию, не вызвав негатива со стороны японцев, было невозможно? Ничего, что… — Павел, тебя Сан Саныч вызывает! Прямо сейчас! — Лохматая голова личного секретаря и любовника генерального директора показалась из коридора. — Ярослав, от тебя до вечера отчёт о переговорах с анализом и прогнозом. Павел, поторапливайся! — Есть, мой генерал! Доложите главнокомандующему, что к пяти часам всё будет! — Йорик шутливо отдал честь и подтолкнул меня к выходу. — Иди, Сан Саныч ждать не любит. Потом обсудим. Он знал, что поступил, как последняя сволочь, и я тоже это знал, но правила игры гласили — улыбаемся и машем, а на войне все средства хороши. Это я, молодой и глупый ещё, расслабился. Йорик опытней и старше. Толку, что он поделится со мной премией, если результат будет зачислен в его копилку? Четыре-три в его пользу. Я проигрывал. И Йорик даже не догадывался, что стояло на кону помимо желаемой нами должности. К Сан Санычу я плелся, словно на эшафот. Тоха шёл впереди, чуть покачивая идеальной задницей. Стройный, изящный мальчик с маникюром, кукольным лицом и брендовой одеждой, совокупная стоимость которой почти дотягивала до размера моего годового бонуса. Весь офис знал, что директор его периодически трахает к обоюдному удовольствию, но хватка у этого мальчика была бульдожьей, полномочия в отношении нас почти не ограничены, и доверием Сан Саныча он пользовался абсолютным. Поэтому идиотов шутить и на что-то намекать, не было. Приятная шестизначная сумма в договоре, плюс корпоративные плюшки, каждого в компании убеждали в том, что геи — отличные ребята, пока не лезут к тебе в штаны. С последним у меня, увы, не так давно возникли проблемы. В кабинете генерального царил полумрак, хотя пробившиеся сквозь неплотно задернутые шторы солнечные лучи немного оживляли гнетущую атмосферу. Сан Саныч не любил яркое солнце, имел аллергию на чеснок, острейший слух и молниеносную реакцию, и мы временами на полном серьёзе гадали: а не вампир ли он? Уверен, что половина офиса верила в это предположение. И даром, что внешность Сан Саныча гармонично складывалась из почти двухметрового роста и пары десятков килограмм шикарных мышц — вампир и всё. Пьёт ночами кровь своих врагов и закусывает в перерывах юными девственницами. Или девственниками. Но чем бы не закусывал — главное, что удачлив, как дьявол, платил щедро и не скупясь, так что хоть вампир, хоть Папа Римский — с нынешними толерантными тенденциями все равны. Я нехотя кашлянул, привлекая к себе внимание и подслеповато щурясь, — зрение не блистало единицами, но очки я принципиально не носил. Они мне не шли. Сан Саныч рассматривал улицу, отогнув штору, и на мою попытку обозначить своё присутствие нетерпеливо махнул рукой. Я послушно заткнулся, но ближе подошёл, пытаясь понять, что его так заинтересовало. Оказалось, идущие к стоянке японцы. Сан Саныч подождал, пока они сядут в машину, и, наконец, обратил внимание на меня. Я вновь улыбнулся, как актёр из рекламы зубной пасты, и приготовился стоять насмерть. Время ещё было. Я все ещё мог выиграть.

***

Помните анекдот? Про зебр, черно-белые полосы и жопу? Вот она меня и накрыла сегодня, с головой, и как из неё выбираться, непонятно. Ещё вчера, даже после той неудачной встречи, мне казалось, что не всё потеряно. Что впереди ещё две сделки, и хоть одну я в любом случае заключу. Но верно говорят, хочешь рассмешить бога — расскажи ему о своих планах. Я воспользовался интересом в глазах директора, чтобы получить шанс, который мне не грозил никак из-за малого стажа в компании. Я поставил на кон своё тело — и проиграл. Возвращаться в офис не хотелось категорически. Отчитываться о своей неудаче, поздравлять Йорика, а после, за закрытыми дверями вечно тёмного кабинета… В желудке скрутился противный ком, и меня затошнило. Я ведь могу просто уволиться и послать всё к чертям? Никто не заставит меня отдавать проигрыш, если я решу просто уволиться. Нужно где-нибудь сесть и всё обдумать. Погода испортилась одновременно с настроением. Небо затянули тучи, по коже забарабанил холодный моросящий дождик, подул сырой ветер. Для полного счастья осталось только превратиться в жалкую мокрую курицу. На соседнем здании тёплым светом горела скромная вывеска: «Пиццерия «Четыре сыра». Пиццу я любил, дождь усиливался, вышедший из пиццерии посетитель принёс с собой совершенно крышесносный запах еды, и всё сложилось само. Взявшись за причудливую кованую ручку, я толкнул дверь. Пиццерия была набита битком и, вопреки моим ожиданиям, простеньким дешёвым заведением не выглядела. Напротив, всё смотрелось очень дорого, и я слегка приободрился. Спустя пять минут нашёлся и столик для меня, рядом с каким-то лысым плотным мужиком и его красивой холеной спутницей. Я невольно мазнул взглядом по километровым ногам и эффектному декольте, получил в ответ тщательно замаскированную в презрительном прищуре усмешку и неожиданно подмигнул женщине. А после попросил меню. Жизнь не то, чтобы налаживалась, но подарила мне небольшую передышку, которой грех было не воспользоваться. Замотанный и явно чем-то расстроенный, невысокий худенький официант хаотично метался между столиками, олицетворяя собой Броуновское движение. Слева от входа разгорался спор, набирая обороты, посетители заинтересованно прислушивались, персонал нервничал. Мою любимую гавайскую пиццу с фирменным коктейлем в закрытом разноцветном стакане официант поставил передо мной на автомате, смотрел он при этом туда, где уже перешли на повышенные тона, как только мимо столешницы не попал. Я принюхался к коктейлю. Пахло имбирём, апельсинами и какими-то незнакомыми мне пряностями. Восточные пряности… Может, бросить всё и уехать нахрен? Мысль была соблазнительной. Депозита хватит, чтобы пару лет не работать. Уеду в Тайланд куда-нибудь… Нет, там слишком жарко постоянно жить. В Исландию? Нет. Она охеренна, но там слишком холодно. Да и вообще, куда можно уехать, чтобы никого не видеть из людей? В глушь, в глухие сибирские леса? Я представил себе, что один на много-много километров. И вокруг никого. Ни сволочных коллег, подсиживающих втихаря и при этом прикидывающихся одной командой. Ни Антона, которому нужно улыбаться и не думать о том, как генеральный его пялит за закрытыми дверями, а после тот в несколько ином смысле пялит нас. Ни самого генерального, облизывающегося на мой зад, изначально уверенного в том, что я не смогу обойти Йорика, и уже забронировавшего в пятизвездочном отеле недалеко уютный люксовый домик на выходные. Ублюдок богатый. Считает, что всё ему можно. Нахрена он с моим предложением согласился, у него Антон есть? Нахрена я предложил, я же не голубой? Денег больше захотел? Мне их и так тратить некуда. Может и вправду, всё зло — от жадности? И прав был когда-то славный парень Робин Гуд? Отнять у богатых и отдать бедным. И пусть никто не уйдёт обиженным. Коктейль неожиданно оказался горячим и густым. Но вкусным. Я сделал ещё один глоток… — Стой! Не пей это! — я удивлённо повернулся к вскочившей из-за соседнего столика и кинувшейся ко мне блондинке, и тут мир будто разбился на осколки, которые со звоном осыпались вокруг, оставив меня в темноте.

***

Очнулся я от озноба. Трясло так, что язык я себе в забытье не откусил лишь чудом. Воздух вкусно пах дымом, осенними листьями и сырой землёй, но был холодным и стылым. Дорогущий костюм из последней коллекции кого-то там от влаги не спасал вообще, он пропитался ей полностью и завернул меня в воду, как в одеяло. Поняв, что лежу плашмя на мокрой земле посреди леса, я медленно сел и огляделся. В голове было пусто, как в кассе после выплаты зарплаты, и растерянный мозг начал просто фиксировать детали того, что меня окружало. Хотя кроме костра и осеннего леса фиксировать было и нечего. Не знаю, сколько я так просидел, прислушиваясь к треску ветвей, шуршанию листьев и птичьим крикам, пока заметил сложенную возле костра одежду. Выбирать не приходилось, так как моя мне в осеннем лесу могла обеспечить не защиту, а воспаление легких, поэтому, недолго думая, я разделся, сложил костюм и рубашку как можно компактней и припрятал в обнаружившемся на поляне дупле. Телефона у меня не было, документов тоже, всё, что я мог взять с собой, — это трусы из лимитированной коллекции Кельвина Кляйна. Угольно чёрные, с удобной широкой резинкой и маленьким сердечком на правом боку, выложенным стразами сваровски. Я представил реакцию Сан Саныча, если бы он меня в них увидел, и нервно хихикнул. А потом присел на корточки и развернул лежащий у костра тёплый широкий плащ. Когда-то в детстве я взахлёб читал Толкиена и, приняв крещение в эльфа, скакал по пригородным лесам с тексталитовым мечом наперевес в компании таких же жертв собственной фантазии. Выпавшая из плаща одежда мне те времена немного напомнила. Крепкие грубые ботинки, штаны и рубашка из плотного льна, верёвки вместо шнурков и пояса и толстая шерстяная безрукавка. Всё было чистым и пахло чем-то похожим на лаванду. Ещё нашлась побитая жизнью фляга с каким-то горячим алкогольным пойлом, ломоть хлеба с сыром, завернутый в кусок полотна, несколько яблок и среднего размера нож в кожаных потрескавшихся ножнах. Нормальный такой наборчик. Сделав несколько глотков для профилактики пневмонии, я оделся, сгрыз яблоко, присел на бревно у костра и задумался. Сознание я потерял в пиццерии, после того, как та блондинка крикнула мне не пить коктейль, но я уже сделал несколько глотков. Меня переместило в другой мир? Я отравился насмерть, и это предсмертные глюки? Я лежу где-то овощем с консолью на голове, пока сознание бродит по виртуальной реальности? Меня без сознания забросили в те самые глухие леса, о которых я только что вспоминал? Вариантов была масса, но совершенно непонятно, какой из них верный. После недолгих размышлений я отказался от идеи, что это другой мир. Крайне маловероятно, что меня на выходе ждала бы одежда моего размера и минимальный на сутки набор еды. А вот на компьютерную игру это было очень похоже. Этакий стартовый набор, бонус перед первым квестом. Что я могу сделать, если попал в игру против своей воли и застрял в ней? Вспомнилась шикарная анимешка из просмотренных недавно, где игроки оказались заперты в игровой реальности и должны были пройти игру, чтобы выйти на свободу. Значит, пройти игру. Если я в игре, должна раскрыться игровая консоль. Ну и где она? Наверное, лисички и белочки, а также прочие мирные зверушки, рыскавшие по окружающим кустам, славно повеселились, разглядывая такого смешного меня. Консоль я пытался открыть минут двадцать всеми способами, которые приходили в голову. Я орал вслух приказы, тыкал пальцами во все точки в радиусе метра, обшарил всю подаренную одежду, вспомнив попутно свой не сильно впечатляющий матерный запас. Консоль не открылась. Я вынужден был признать себе, что это не игра. Или это неправильная игра. Оставался вариант глюков или глухих лесов. Я снова присел у костра, удивляясь, а с чего я такой спокойный. В истерике не бьюсь, не паникую, не боюсь, не расстроен. Мне… мне интересно. И я рад, что проблема с Сан Санычем на неопределённый срок отложилась сама собой. Мне что, так скучно было жить? Или я рад любой отмазке, чтобы не снимать штаны и не вставать раком, так как увольняться мне всё же не хочется? — Эй, парнишка! Ты чей и откуда? И что забыл в Шервудских лесах? Пришёл присоединиться к отряду Робина? Приплыли. Я растерянно встал и с каким-то весёлым изумлением уставился на здоровенного мужика со смазливой мордой и с косой саженью в плечах. Огромными ручищами он невзначай так поигрывал с толстенной длинной палкой, которой можно было, на мой неискушенный взгляд, легко перебить хребет коню. Или лосю. Что я там вспоминал в пиццерии до того, как отрубился? Легенду о Робине Гуде? А кто у него в отряде ещё был? Похоже, что это всё-таки глюки. Я в Шервудском лесу, собираюсь грабить богатых и помогать бедным. Интересное, моё глупое тело где-то ещё живо? — Только не говори мне, что ты Малыш Джон, — выдавил я из себя, пытаясь не заржать. Похоже, переоценил я всё же свою выдержку. Громила опустил палку и медленно меня оглядел с головы до ног. Я вздохнул. Здравствуй, моя шизофрения, вот мы и встретились.

***

Вот уже неделю я шарился по лесам в компании рыжего весёлого парня по имени Робин Гуд и его разношерстной команды. Он мало был похож на образ, который рисовали в фильмах, скорее у меня в голове при взгляде на него возникал весёлый лис из старого диснеевского мультика. Он был тощий, как жердь, но при этом поразительно сильный, болезненно честный, помешанный на справедливости, влюбчивый и смешливый. В собранного жёсткого командира он превращался лишь во время грабежей, всегда успешных. И луком он владел так, будто на нем стоял оптический прицел — в этом фильмы не врали. Первые три дня я ждал, что в любой момент всё закончится — я проснусь или умру, там, где нахожусь физически — но ничего не происходило, и я стал воспринимать ситуацию как внеплановый отпуск. Странно, но мне, привыкшему к пятизвездочным отелям и благам цивилизации, было в этом средневековом лесу комфортно так, как не было нигде уже очень давно. Я будто вернулся в прошлое, когда не был ещё избалованным высокооплачиваемым засранцем, устраивающим скандалы в ресторане из-за неправильного тирамису или недостаточно горячего кофе и готового за повышение на многие вещи, неприемлемые когда-то для мальчика с золотой медалью, только вышедшего из стен школы. Я впервые задумался, как я пришёл туда, куда пришёл, и зачем я вообще живу? Раньше я так усиленно карабкался вверх по карьерной лестнице и зарабатывал деньги, что у меня просто не было времени остановиться и подумать. Навыки жизни на подножном корму в лесу, разжигания костра и готовки на нем воскресали в памяти сами одновременно с когда-то вбитыми в рефлексы приёмами боя на мечах и осады самодельных крепостей. Моя толкиенисткая юность, давно забытая и покрытая паутиной, вставала перед глазами, и я не понимал сейчас, когда и почему променял ролевые игры и палатки под звёздным небом на шикарные курорты и отели «все включено». Я орал во весь голос песни по вечерам, напиваясь свежим элем. Спорил до хрипоты с умнейшим и ехидным Братом Туком. Планировал с Робином облавы и вылазки. И сказал бы, что был полностью и безоговорочно счастлив, если бы не одна проблема. Малыш Джон.

***

Робин склонился над картой и прикусил кончик пера, размышляя. — Если мы будем действовать по твоему плану, мы сильно рискуем. Но больно уж куш большой, обидно будет не щёлкнуть по носу принца Джона. Да и нужны эти деньги Ноттингему. Малыш Джон, что думаешь? Брат Тук? Я и хотел, и одновременно не хотел увидеть вживую сцену ограбления королевской казны. Мультфильм я вспомнил нечаянно, и язык сработал вперёд головы. Но Робин ухватился за идею, так как другого способа напасть на карету, окруженную маленьким, но вооружённым до зубов войском, у нас придумать не получилось. Брат Тук, задумчиво почесав аккуратное круглое брюшко, осторожно ответил: — Ты знаешь, сын мой, что Господь не одобряет надевание на мужчину женских одежд. Но так как грех этот вы возьмёте на душу ради богоугодного дела и заранее в нём раскаиваетесь, помолюсь я за души ваши, и верю, что милостив будет Господь к молитвам моим и простит заблудших детей своих. С этой стороны не бойся, будет тебе божье благословение. — Джон? — Робин никак не мог принять решение. — Ты же и так все понимаешь, Роб, — вздохнул Джон, покосившись на меня. — Если есть неплохие шансы, нужно рискнуть. Мы не можем позволить ему увести деньги в замок. На носу зима, а осень выдалась почти пустой. — Значит, решено. Мы рискнем. Брат Тук, помолитесь за нашу удачу. Монах важно кивнул и приложился к своей неизменной фляге. Но следующая фраза Робина заставила его поперхнуться и закашляться: — А если нам всё же не повезёт и Господь отвернётся от нас, мы, по крайней мере, хорошо повеселимся перед смертью!

***

Гадалки из нас получились колоритные. Из Робина вышла настоящая красавица, рыжая Эсмеральда, как бы принц руки распускать не начал, глядя на такую куколку. Я был повыше ростом и шире в плечах, но кудрявый парик, куча бус и юбок превратили меня в юную Сибиллу Трелони. Малыш Джон же перевоплотился в настоящую русскую бабу, кровь с молоком, что коня на плече вынесет вместе с избой, и даже не поморщится. Восьмой бюст и крутые бедра под одеждой скрывали объёмные корзины для казны. По какой причине в набожной средневековой Англии версии «неведомо где» почитались гадалки, я не мог понять, как не объясняй. Особой слабостью к ним страдали аристократы, свято верящие в любые предсказания. Одним из них был принц Джон, и, как и в мультфильме, на этом решено было сыграть. Принц должен был проехать по мосту днем, поэтому с утра мы втроём заняли наблюдательный пост у дороги, а остальные из отряда скрылись в лесу. Ровно в полдень из ворот показалась процессия. Дюжина всадников спереди и сзади кареты, грузовая телега и ещё десятка три пеших солдат. — Ну что, девочки, мы готовы к приключениям во славу Божию? — перед началом операции в Робине всегда проявлялось что-то маньячное. — Ибо сказал он, что богатому так же трудно попасть в рай, как верблюду пролезть в игольное ушко. Позаботимся же о душе брата нашего, принца Джона, и приблизим его к Господу. — Аминь. Малыш Джон перекрестился с самым серьёзным видом, и я, не сдержавшись, хихикнул. Предвкушение плеснуло по венам горячими пузырьками. Я не боялся, ведь всё в этом лесу выходило у нас легко и просто, поэтому и в этот раз все должно было получиться.

***

Не получилось. Точнее получилось, но не совсем. Казну мы увели, а вот уйти сами полным составом не сумели. Я сидел, прикованный к металлическому кольцу в стене, смотрел сквозь решётку на молодую луну и в голову упорно лезло: «Сижу за решёткой в темнице сырой, Вскормленный в неволе орёл молодой…» Робин плохо на меня влияет, раз в одном шаге от плахи мне хочется глумиться и ржать. Ребра почти не болели, но мне и досталось-то всего пару раз. Все удары принял на себя Малыш Джон. Я виновато посмотрел на спящего рядом здоровяка и вздохнул. Ну не мог я. Я не слепой, я всё понимал, но я просто не мог. Всё же неправильная это была Англия. Среди лесного братства было немало однополых пар. Брат Тук вздыхал и говорил, что Бог, конечно, осуждает связь между двумя мужчинами, но все дети божии нуждаются в любви, и потому те, кто искренно любят друг друга, могут молить о прощении, а Господь милостив и всегда простит своих раскаивающихся детей. Что Малыш Джон положил на меня глаз, я понял на второй день, не понять намёков, прикосновений украдкой и откровенных ухаживаний было нельзя. Я вначале подумал было, что меня глючит, но Робин подтвердил подозрения, посоветовав не давать другу напрасных надежд, если никаких шансов на взаимные чувства нет. Охуевший, я советом воспользовался, Джон всё понял и отступил, но продолжал заботиться и бросать горячие взгляды, когда считал, что я этого не вижу. Вот и сегодня. Он ушёл бы вместе с Робином, это я неудачно зацепился юбкой. Джон остался, потому что попался я, и прикрыл меня собой. Если сегодня Робин не вытащит нас из тюрьмы, завтра мы оба закончим жизнь на плахе. Вот что я за трус такой? Трудно мне, что ли, задницей пожертвовать один раз? Я же был готов на это ради карьеры, почему не могу ради человека, готового за меня умереть? Я осторожно повернулся — ребра всё же ныли — и впервые начал рассматривать Джона с целью, в которой всё ещё было страшно себе признаться. Что мужик он красивый, я и раньше знал. Высокий, широкоплечий, гнёт в руках подковы и мастерски управляется со своей боевой палкой. По утрам он голый по пояс тренировался с единственным азиатом в отряде, я любил наблюдать за ними, поскольку это было эстетически красиво, а я всегда неровно дышал к восточным единоборствам. Шикарному телу Джона обзавидовался бы и юный Шварцнеггер. А вот что у него три родинки на виске, раньше не замечал. И как красиво вылеплены губы, тоже. И насколько нежными были его руки, разминающие мои сведённые судорогой ноги после дня на лошади, тоже не обращал внимания, боясь, что эти прикосновения уйдут дальше, чем мне бы того хотелось. Завтра мы оба умрём. Так может быть?.. Джон заворочался, простонал что-то неразборчивое и открыл синие, опушенные густыми чёрными ресницами глаза. И смешался, заметив, что я откровенно его разглядываю, чуть ли не раздевая взглядом. Джон попытался сесть, зашипел, выругался сквозь зубы и всё же прислонился к стене. — Прости меня… — прозвучало так тихо, что я даже не сразу понял, что именно он сказал. — За что? — у меня пересохло в горле. — Не смог я тебя вытащить. Должен был, а не смог. — Джон… — я впервые не добавил «Малыш», — о чем ты говоришь, какое «прости», это я бревно неуклюжее, сам попался и тебя прихватил. Нужно было меня бросить. Джон криво улыбнулся и, нащупав мою руку в темноте, легонько её сжал. — Не мог я тебя бросить. Если тебе на плаху — то и мне на плаху. Я когда тебя увидел, у меня сердце остановилось, словно стрела в него попала. И не важно было, что я тебе оказался не нужен, главное, что ты есть, мой божий подарок, и я могу заботиться о тебе. Я всю жизнь ходил бы за тобой, оберегал, помогал, дозволил бы — лёг бы под тебя. И вот видишь — не уберег. Прости меня, Павел… Горло свело судорогой. Вспомнились все бесчисленные пустые куклы с идеальными лицами и телами, сменившие в не замеченный мною момент простых и смешливых девчонок. Вспомнился покачивающий при ходьбе своей идеальной попой Антон, преданный Сан Санычу, как собака, о котором я так любил думать, как о расчётливой шлюхе, занявшей тёплое место. А ведь он, по слухам, работает с Сан Санычем больше пятнадцати лет, и я никогда не видел рядом с генеральным никого другого. Вспомнился я сам, как предложил себя на блюдечке, просто так, да с дальним прицелом… И стало удушающе стыдно. Когда я успел стать такой мразью? Господи, я лучше завтра умру на плахе, чем проснусь таким же, какой я был. Я не умею любить, я разучился это делать, и по мне никто, кроме Джона, не заплачет… — Джон, послушай… — потянулся было я в его сторону, прикидывая, что длины цепи должно хватить, и вздрогнул, услышав тихий голос у себя за спиной: — Прости, парень, но смотреть на то, что ты собираешься делать, у меня ни желания, ни сил нет. Я и так тебя ловлю уже неделю, устал как собака. Ты бы хоть денёк на месте посидел. Я растеряно смотрел, как рядом со мной садится на пол тот самый лысый мужик из пиццерии, трёт руками лицо и откидывается на стену. К плечу мягко приваливается Джон, и я было пугаюсь, но нежданный сосед меня успокаивает. — Он просто спит. Пусть спит. На рассвете Робин вытащит его из тюрьмы и с ним всё будет в порядке. Сейчас я отдохну, подлечу вас обоих и мы с тобой пойдём. Староват я уже для таких приключений, хотя, не спорю, это было познавательно. — Куда пойдём? — я ощущал себя в комедии абсурда. — Домой. — Мужик, имени которого я так и не спросил, мягко улыбнулся и прикрыл глаза. Вот так. Домой. Я уже и забыл, что этот мир не настоящий. Я там в себя прихожу или умираю? Это ещё один глюк, прощальный? Ну так нечестно, каждый имеет право на последнее желание. Подождать нельзя было с часик? — А если я не хочу домой? — аккуратно забросил я удочку. — Я хочу остаться здесь. — А я не хочу оставаться здесь и хочу домой, — ответил мужик. — И поскольку я сильнее, тебе придётся смириться. Меня там ждёт любимая женщина и холодная война, а тебя карьера, пустой дом и злой начальник. Но мне кажется, теперь ты сумеешь правильно распорядиться своей жизнью, я прав? Я тоже кое-что понял здесь, и мне нужно время, чтобы это обдумать, хотя сон это твой. — Сон? Это просто сон? — я беспомощно посмотрел на Джона. Сейчас, когда мне прямым текстом сказали, что его не существует, я ощущал себя так, будто мне в сердце вонзили нож. Почему мне больно, я ведь его не любил? А кажется, что вдохну — и в груди всё порвётся. — Нам пора, парень. Ты же не хочешь застрять в этой тюрьме навсегда и один. Возьми меня за руку и повторяй за мной: «Я хочу вернуться назад. Я всё понял и решил свою проблему» Я откуда-то знал, что сопротивляться ему бесполезно. Не отпуская руки Джона, я взялся за жилистую крепкую руку и повторил: — Я хочу вернуться назад. Я всё понял и решил свою проблему. Мир снова рассыпался осколками, а я оказался в темноте.

***

— …Боялся, что мальчишка навсегда останется там. Я с трудом открыл глаза и сел, уронив на пол накрывавший меня плед. Я находился в пиццерии, лежал на лавке у барной стойки. За столиком рядом сидел лысый мужик, его спутница и высокий бледный брюнет с аристократическим профилем. Больше в пиццерии никого не было, свет тоже горел только над нами, остальные столики утопали в темноте. — Проснулся? — троица заметила, что я больше не сплю, и женщина подошла ко мне, беря в руки лицо и вглядываясь в глаза. — Как себя чувствуешь? — Что это было? — меня знобило и хотелось плакать. — Ты выпил чужой коктейль. Там были психотропные вещества, вызывающие галлюцинации. Тебе очень повезло, что так легко отделался. Всё могло быть намного хуже. — Здесь подают такую гадость? — меня окатило яростью и обидой. Всё, что я пережил, было всего лишь следствием приёма наркоты? — Ольга, не надо так пугать мальчика. — Я вздрогнул. Этот голос был мне знаком по сну, он приснился мне последним. — Ничего страшного в его коктейле не было. Лёгкое расслабляющее средство. Один из посетителей принёс его с собой и добавил в свой коктейль, а официант взял стакан со стойки, перепутав. Случилась личная реакция, такое иногда бывает. Через пару дней и следов не останется. — Но Гесер… — недовольно протянула женщина, поворачивать к лысому мужчине и явно собираясь сказать что-то ещё. Имя показалось мне знакомым, но сознание плавало, и я не вспомнил, где его раньше слышал. — Ты хочешь что-то добавить? — в голосе мужчины сверкнула сталь. — Нет. — Женщина успокоилась и вернулась за столик. Я осторожно встал, ощущая, что ноги держат плохо, а голова кружится. Меня подхватил под руку третий из оставшихся, бледный высокий брюнет, одетый во все чёрное. — От лица пиццерии приношу вам свои извинения. Всё виновные наказаны, меры, чтобы такое не повторилось впредь, приняты. Вы всегда желанный гость, которого мы обслужим совершенно бесплатно. Я вызвал вам такси, оно оплачено и отвезёт вас туда, куда вы скажете. Я заторможено кивнул и, опираясь на руку похожего на вампира куда больше, чем Сан Саныч, представителя пиццерии, дошёл до такси. На последних шагах стало ощутимо легче. — Ещё раз приношу вам свои извинения. Приходите к нам снова, когда будете к этому готовы. Возможно, у вас будут вопросы, на которые я смогу ответить. Он поклонился и исчез за входной дверью. — Куда едем, хозяин? — спросил с нерусским акцентом таксист, глядя на меня в зеркало. Я открыл телефон, увидел с дюжину пропущенных звонков от директора, прочел гневное смс: «Чтобы немедленно явился, как прочтешь!», вздохнул и продиктовал адрес офиса. Было одиннадцать часов, но все мы не раз уходили с работы за полночь.

***

Антон поднял на меня глаза, хмыкнул и, рукой указав на приоткрытую дверь в кабинет, вернулся к своим бумагам. — Видок у тебя, краше в гроб кладут. Сан Саныч приветствовал меня бокалом с красной жидкостью, наверняка вином, но самая трусливая часть души пищала, что это точно кровь. — Где тебя черти носили? Ты должен был явиться в шесть, и мы должны были поехать в уютный двухэтажный домик, как и договаривались, так как ты переоценил свои силы и проиграл. Впрочем, мы можем отправиться туда прямо сейчас, видишь, я тебя ждал. Я хочу получить свой выигрыш. Или можешь писать заявление по собственному. Мне вспомнились синие глаза Джона, и стало дурно. Прежний я поломался бы и согласился, наверное. В конце концов, это он навязал директору этот спор. А вот новый я… Этот новый я глубоко вдохнул. — Александр Александрович, простите меня. Я очень люблю свою работу и не хочу с неё увольняться, но, видимо, у меня нет другого выхода. Я сам всё испортил тем, что предложил себя вам, тем более зная, что у вас есть любовник. Я не знаю, что на меня нашло, мне чудовищно стыдно. Простите ещё раз. Мне очень жаль. Я завтра напишу заявление… — Не надо, — в дверях, прислонившись к косяку, стоял Антон и улыбался. — Ты хороший работник, и я рад, что не ошибся насчёт того, что ты просто блефовал. Но если ты ещё раз протянешь свои грабли к моему мужу… — Мужу? — я думал, что сильнее, чем было, стыдно быть просто не может. Оказалось, что может. — Мы поженились три года назад в Амстердаме. — Сан Саныч протянул руку, и Тоха, подойдя, сел к нему на колени. — А вместе уже двенадцать лет. Павел, ты не готов управлять филиалом. Ещё года два, не меньше, если не снизишь планку и продолжишь так же вкладываться в работу. Что касается спора… Я хотел тебя проучить, а заодно убедиться, что не интересую тебя ни как покровитель, ни как любовник. В этом случае нам пришлось бы расстаться. Я не выгнал тебя сразу, потому что Антон в тебя верил. Он сказал, что ты блефуешь. И я рад, что он не ошибся. Я даю тебе завтра выходной, ты не очень хорошо выглядишь. Езжай домой и отдохни. А все, что было сказано о пари, а также о нашем с Антоном браке, ты забудешь. Я кивнул, ощущая, как у меня горят уши. Теперь и правда хотелось домой под одеяло и спать. С плеч упала гранитная плита, но осталась зияющая дыра в сердце. Мне нужно было понять, как я смогу с ней жить, а если не смогу, чем её можно будет заполнить. О каких ответах на вопросы говорил представитель пиццерии? Могло ли так быть, что он не мог говорить в присутствии тех двоих? Наверное, через пару дней нужно будет обязательно туда наведаться и спросить. Но сначала — спать. Может быть, во сне я увижу Джона и на этот раз не остановлюсь.