Как друзья

Рэю двенадцать. Он выглядит беспечным и легкомысленным, не интересуясь всерьёз ни науками, ни политикой, ни искусством. Он легко находит общий язык со сверстниками – но ни с кем не сходится близко. Он свободно может поддержать разговор на любую тему… Но, как правило, теряет интерес к собеседнику уже спустя несколько минут общения. Таких примерно половина. Со второй половиной он просто обменивается вежливыми приветствиями с таким скучающим видом, что желание продолжать общение пропадает у самого собеседника. Рэю двенадцать, и даже среди «Поколения Хаоса» он выглядит странным. Или, как говорит однажды в сердцах учитель истории – устаревшим. Он замкнут и погружён в себя, полностью отдаваясь лишь одной страсти: фехтованию. Он равнодушен и к чистоте крови, и к сословным привилегиям, из-за чего то и дело получает вызовы на дуэль от оскорблённых ровесников-аристократов. Он чем-то похож на легендарных воинов Эпохи Мифов… Но, в отличие от них, самоутверждение его тоже не волнует. Рэй не ищет ни славы, ни знакомств с влиятельными людьми; хотя всё равно то и дело вынужден отвечать на восторженные вопросы поклонников и поклонниц, многие из которых намного старше его. И, что ещё более досадно – отказываться от настойчивых предложений знатных семей посетить званый ужин, прийти на день рождения наследницы или (того хуже!), вовсе подписать контракт о найме на службу после окончания школы. Письма с приглашениями возвращаются к отправителю с вежливой отпиской. На романтические послания следует такой витиевато-вежливый и равнодушный ответ, что желание флиртовать с ним у малолетних кокеток пропадает сразу и навсегда. …Договоры с соблазнительными условиями и вовсе оказываются в мусорной корзине, даже не будучи прочитанными. Военная карьера Рэя Грандори не прельщает. Хотя, понимает он, реши он пойти по этому пути – и его способности к владению мечом помогут ему быстро и без усилий подняться по служебной лестнице. Но бессмысленные сражения и отнятие чужих жизней претят тому, кто когда-то был героем Каноном, последней надеждой людей. Он взял меч в руки, чтобы защищать. А аристократия… Если и нужно кого-то защищать, думается ему порой, так это других: от этих зазнавшихся, погрязших в роскоши и глупой гордости за чистоту своей крови семей. Да и служить кому-либо, кому не доверяешь всем сердцем… Кому-то, кого не можешь даже уважать… Кто наслаждается своей властью над более слабыми и пьянеет от вкуса пролитой крови… Если и есть в этом мире демон или человек, которому Рэй Грансдори готов предложить свой меч, свою честь и свою жизнь, то это – тот, кто две тысячи лет назад, не дрогнув, пожертвовал собой во имя мира. Собой – не другими. Спортивные же достижения… Они не волнуют Рэя ни каплей сверх того, что требуется, чтобы иметь возможность упражняться с новыми соперниками. Уже сейчас он на голову выше большинства старшеклассников. Учителя прочат ему славу первого клинка Дилхейда. Он же только легкомысленно пожимает плечами и нейтрально улыбается. Первый клинок? Какая скука, в самом деле… Что достойного в том, чтобы быть первым среди посредственных мечников, которые не продержались бы и минуты против самого слабого из армии демонов Мифической Эпохи? Он хотел бы однажды скрестить меч с Шином Реглией. В прошлом их спор о силе и воинском мастерстве так и остался незавершённым. Теперь, когда больше нет нужды сражаться не на жизнь, а на смерть, такой бой был бы по-настоящему интересен… А ещё больше, признаётся он сам себе, Рэй мечтает встретиться в дружеском поединке с другим демоном. С тем, кого ждал две тысячи лет, считая сперва годы, а потом уже даже дни до момента, когда сможет сдержать данную однажды клятву. Анос Волдигод должен пробудиться уже совсем скоро. Возможно, уже через несколько лет. А быть может, где-то в Дильхейде уже живёт маленький демон, которого так же тревожат странные сны? Рэй очень надеется, что он сам родился раньше: в этом случае у него ещё есть время повысить свои, виртуозные лишь для этой эпохи, навыки мечника. Впереди – бой… Последний в этом воплощении бой, в котором ему предстоит защитить своего друга от двухтысячелетней ненависти. Его называют «святым демонического меча», и он с трудом сдерживает улыбку, слыша этот забавный титул. Когда-то он владел настоящим святым мечом. Когда-то на его руках была кровь тысяч демонов. Теперь в его собственных жилах течёт демоническая кровь: почти ничем не разбавленная кровь Аноса Волдигода. Это кажется ему очень ироничным. И очень правильным. Он знает, что предстоит ему совершить, чтобы спасти Аноса от мести ослеплённого ненавистью магистра Джерги. Было бы сложно провернуть всё это, продолжая оставаться человеком… Он старается не признаваться самому себе, что всё-таки боится того будущего, которое сам создал для себя две тысячи лет назад. Ему двенадцать лет, и он не хочет умирать. Не хочет. Но не сомневается, что, когда придёт срок, сможет сделать всё, как надо, не струсив. Анос уже купил однажды своей жизнью покой для всех рас. Теперь его очередь оплачивать кровью мирную жизнь. На этот раз – для самого Аноса. Ради друга, которого ждал два тысячелетия – почти не страшно. Почти. Он будет счастлив исполнить данную однажды клятву. …В последнее время ему всё труднее проводить границу между собой-настоящим – и тем, чьими глазами он смотрит на мир во время своих наполненных кровью и пламенем снов. Кто он, на самом деле? Рэй Грансдори, урождённый Леста, двенадцатилетний чистокровный демон, приёмный сын полудуха Шейлы Грандори? Герой Канон, хозяин святого меча духов, богов и людей, защитник людей и гроза демонов? Ответа он не знает. Зато знает другое, более важное: он живёт, чтобы умереть вместо Аноса под личиной поддельного тирана-владыки Тьмы. Он ждал два тысячелетия мига, когда сможет спасти от не угасшей до конца ненависти своего друга. И он... Он уже почти дождался. *** - А-а-а-а! Канон выдернул меч из груди оседающего демона и рывком обернулся, встречая нового противника. Стремительно вскинул Эвансману навстречу падающему сверху огромному эспадону. С лязгом скрестилась сталь. В запястье что-то отчётливо хрустнуло. Канон, стиснув зубы, с трудом удержал вскрик. И, спустив чужой меч вниз по клинку, отскочил назад. Замер в нижней стойке, тяжело дыша. - Ты-ы-ы-ы!.. – с яростью прорычал демон, сверля его взглядом пылающих лиловых глаз. – Ненавижу! Новый враг был почти на две головы выше Канона – настоящая живая гора. Свежий, не успевший ещё растратить сил в бою, полный жажды убийства. А сам Канон уже едва держался от слабости на ногах, с последней уцелевшей основой и прерывисто мерцающим от истощения заклинанием исцеления. Демон взмахнул мечом, и он, не рискуя попадать под такой удар, увернулся, заходя сбоку. - Ненавижу! Убийца! – вновь проревел тот, и Канон молча стиснул зубы, не позволяя себе ответить на это обвинение. Нужно было беречь дыхание. Он убийца, да. Как и все они. Но оправдываться, как и искать тех, на кого можно переложить вину за отнятые жизни, сейчас не время. - Сдохни! Он был огромен и чудовищно силён. Но тратил воздух на угрозы всё-таки зря. Канон вскинул Эвансману, ловя чужой клинок. Нырнул в сторону, отводя атаку по касательной, чтобы не позволить силе удара вбить себя в землю. И тут же, не замедляя движения, бросился вперёд, вплотную к закованной в доспехи живой горе. Священный меч духов, богов и людей ударил быстрее молнии, проскальзывая в открывшуюся лишь на миг брешь в защите и до середины погружаясь в грудь демона. - Ха-а-а-ах… Канон рывком выдернул клинок и отскочил назад. Силу умирающих порождений тьмы он успел узнать слишком хорошо. …Но на этот раз, похоже, неприятных сюрпризов не будет. Раненый демон пошатнулся. Потрясённо опустил глаза на собственную грудь, не в силах, похоже, поверить, что его достал противник в полтора раза меньше его ростом. И с грохотом, как подрубленная сосна, рухнул на землю. Канон медленно перевёл дыхание. Руки мелко подрагивали от слабости. Подламывались от усталости, едва выдерживая тяжесть не раз и не два раненого тела, ноги. Сегодня он прошёл по самому краю. Нужно отступать, пока ещё есть силы хотя бы на что-то. Иначе следующий бой закончится для него смертью. Окончательной и бесповоротной. Он достаточно задержал демонов. Остатки армии людей должны были уже успеть добраться до реки. Рывком стряхнув с Эвансманы чужую кровь, он вбросил меч в ножны и, не позволяя себе расслабляться, повернулся к лесу, за который отступили обескровленные войска Азессиона. И в этот миг услышал звук, от которого кровь застыла у него в жилах. Тихий, отчаянный плач. Почти вой. Он медленно обернулся, ещё не решаясь поверить в то, что услышал. И почувствовал, как внутри что-то болезненно сжимается. Над его последним врагом, всхлипывая и кашляя кровью, скорчился один из демонов, с которыми он сражался несколько минут назад. Тощий коротышка в жутком рогатом шлеме, быстрый и увёртливый, как угорь. …Сейчас, когда дурацкий шлем остался валяться на окровавленной земле, Канон отчётливо видел, что его недавний противник – вовсе не коротышка. Просто подросток. Наверное, будь он человеком, ему можно было бы дать лет четырнадцать, не больше. Канон пошатнулся, невольно отступая на шаг назад, потрясённый осознанием того, что только что сражался с ребёнком. Что ранил святым мечом, быть может, даже смертельно, мальчишку, пусть и враждебной расы. И убил его… кого? - Папа… - всхлипывая и бессильно теребя неподвижное тело, проскулил маленький демон. – Папа, пожалуйста, не-е-е-ет… Канон ощутил, как внутри что-то обрывается и падает вниз ранящим мёрзлым комком. И вдруг понял, что не может – просто уйти. Не имеет права. Если хочет и дальше называться человеком, если верит, что в нём самом, за годы этой бесконечной войны, сохранилось что-то, помимо ненависти… Он медленно, глубоко вздохнул. А потом шагнул вперёд, поднимая руку и активируя над ладонью магическую формацию. Демонёнок, заметив движение, вскинул голову. Разглядел, кто подошёл – и затравленно сжался, крепче вцепляясь в неподвижное тело, прижимаясь к нему в бесполезной, наивной попытке закрыть собой. У Канона болезненно сжалось сердце. Вытянув руку, он волевым усилием расширил магический круг на обоих поверженных демонов, понимая, что совершает сейчас даже не глупость, а настоящее безумие. И, в тот же момент понял, что, к добру или нет, но вылечить великана не сможет. Какие-то искры жизни ещё теплились в огромном теле, но у него, самого истощённого до предела, просто не хватит на него сил. Только мальчишку. И то удача, если сумеет хотя бы его. От подленькой мысли «вот и хорошо, что не смогу» стало противно от себя самого. И тоскливо до тупого нытья в затылке. Канон сердито встряхнул головой, прогоняя лишние мысли. И, до хруста стиснув зубы, решительно влил в исцеляющее заклинание остатки уже показывающих дно сил. Демон-подросток ощутил действие заклинание. Дёрнулся, ощетиниваясь и крепче сжимая бесполезный обломок меча… А потом, сообразив, что его не убивают, а лечат, изумлённо вскинул голову. И уставился на Канона глазами, полными искреннего недоумения. - Буду… рад… если в качестве благодарности… не станешь хвататься… за оружие, - задыхаясь, проговорил Канон, отчётливо понимая: если мальчишка сейчас нападёт, у него будут неплохие шансы расправиться с ним. На плечи, казалось, рухнул мельничный жёрнов. Заклинание, на которое уходили последние жалкие крохи магии, выпивало силы со страшной скоростью. Стигмата, оставленная святым мечом, затягивалась медленно и неохотно; но всё-таки затягивалась. Освящённое оружие наносило демонам почти неисцелимые раны, так что мальчишке повезло. Лечить Канон умел лишь на том уровне, что нужен, чтобы наскоро подлатать раненого товарища. Но вытянуть из разреза святую силу, оставив рану чистой, получилось почти неосознанно, на каком-то наитии. Только вот энергии на это ушло даже больше, чем на боевые заклинания. А в глазах демона вспыхнула, стирая бессильную злобу и отчаяние, надежда. Тут же, впрочем, сменившись подозрительным недоверием. Ничего хорошего от врага он явно не ждал. Впрочем, это было взаимно. Заклинание наконец затянуло шрам от Эвансманы и, мигнув, погасло: поддерживать его дальше у Канона не было больше сил. Пошатнувшись, он отступил назад, стараясь не упускать из поля зрения удивлённо ощупывающего себя мальчишку. Он понимал, что только что совершил страшную глупость. Глупость, которая, возможно, будет стоить ему жизни. Сейчас даже этот малолетний демон справится с ним, не особо напрягаясь. И что тогда будет с теми, кто надеется на его защиту, верит в него?.. Демон вновь вскинул голову, и Канон на миг, против своей воли, поймал его взгляд. И невольно содрогнулся, буквально обожжённый дикой смесью эмоций, что смотрели на него из ярко-лиловых глаз: удивление, подозрительность, горе… Надежда пополам с тоскливым осознанием: второго чуда не будет. Убитого отца не спасёт даже вдруг сошедший с ума враг… Потом все заслонила ненависть. Слепая, страшная ненависть к убийце и его трусливому, запоздалому милосердию. Канон, вдруг отчётливо осознав, что мальчишка сейчас нападёт, опустил ладонь на рукоять меча. И медленно отступил назад, стараясь не показывать, насколько измотан и беспомощен. Прав был магистр Джерга, упрекая его в импульсивности. Он только что исцелил врага, у которого есть все причины его убить. Потратив на это силы, которых теперь не хватит на самозащиту. А взгляд мальчишки неожиданно просветлел, и на лице отразилось радость и искреннее облегчение. …Канон слишком поздно понял, что это может означать. Страшная боль разорвала спину. Прошила, оглушая и лишая способности не то что кричать – даже просто мыслить. Он судорожно вздохнул и, захлебнувшись хлынувшей из горла кровью, с хрипом обвис на чужой руке, насквозь пронзившей тело. - «Ингал»! – услышал он короткий резкий приказ, и вокруг поверженного им огромного демона вспыхнул бело-голубой круг магической формации. Канон узнал голос. И, цепляясь за ошмётки гаснущего сознания, со стоном потянулся к мечу. Он не имеет право погибнуть, не убив прежде тирана-владыку тьмы. Замерцало и тут же бессильно погасло перед внутренним взором исцеляющее заклятье. Последние силы он уже истратил на лечение врага. Сквозь кровавый туман перед глазами он увидел, как угасает магический круг вокруг тела убитого им демона, а сам демон порывисто вскакивает на ноги, торопливо склоняясь в поклоне. …Он наконец дотянулся до Эвансманы. И, заставляя смертельно раненое тело подчиняться, из последних сил стиснул непослушные пальцы на знакомой рукояти. Но враг не собирался давать ему второй шанс. - Пора заканчивать этот фарс, герой Канон, - мрачно произнёс за его спиной Анос Волдигод. И он ощутил, как равнодушная рука сминает его сердце. Сдавленный вскрик заглох, не успев сорваться с губ. Он содрогнулся, против воли корчась, как червяк на крючке, в бесплодной попытке уйти от невыносимой боли. А в следующий миг, вдруг с отчётливостью осознав, что это – конец, последним, отчаянным усилием сделал единственное, что ещё оставалось: дематериализовал Эвансману, отправляя меч духов, богов и людей туда, где его не смогут уничтожить. Потом боль превысила все мыслимые пределы. Ненадолго. Он ощутил, как охватывает всё тело испепеляющий жар… И почти с облегчением провалился в милосердную темноту смерти. …Он медленно открыл глаза. Непонимающе заморгал, ослеплённый столбом вспыхнувшего и тут же погасшего синего света. Память услужливо подсказала: заклинание перемещения, доступное лишь демонам. Он растеряно приподнялся на локте. Боли не было. Сердце билось спокойно и ровно, словно не оно несколько секунд назад… Он вздрогнул. Лишь теперь до него окончательно дошло, что случилось. Он умер. По-настоящему, не так, как случалось, когда у него оставались пожертвованные другими людьми основы. Его убил тиран-владыка Тьмы. Убил и… возродил вновь? Демонам доступно заклинание воскрешения, но кто мог… Нет, не «кто». «Почему»?! И – зачем?.. Он одним движением вскочил на ноги и, привычным усилием воли призывая Эвансману, заозирался, пытаясь понять, что происходит. Вокруг было пусто. Лишь вытоптанная поляна, заваленная телами людей и демонов. Он медленно опустил священный меч. Поколебался миг – а потом решительно вложил его обратно в ножны. Сражаться здесь больше было не с кем. А хуже всего, что Канон больше не чувствовал в себе готовности и дальше сражаться, видя в противниках лишь злобных тварей без разума и чувств. С холодком страха в груди он признался себе, что больше не сможет разить без раздумий, не гадая о том, кто скрывается за жуткой маской очередного шлема. Ещё один ребёнок? Женщина? Просто кто-то, бывший для другого целым миром? Сын, брат, отец, сестра или жена? - Будь ты проклят, тиран-владыка Тьмы Анос Волдигод… - с бессильным стоном прошептал он, измученно закрывая глаза. Если он, возрождая своего злейшего врага, надеялся посеять в его душе сомнения – то он своего добился. Но неужели не будет конца этой войне?!. *** - Рэй, ты опять всю ночь здесь провёл?.. – мама хмурится, сочувственно гладя его по щеке. И тут же слабо улыбается, когда он помогает ей сесть повыше на широкой больничной кровати. – Милый, тебе нужно больше отдыхать! - Я выспался, мама, - не моргнув глазом, врёт он. И, подсунув под спину маме ещё одну подушку, усаживается рядом с широкой тарелкой. - А ты сам завтракал? – заботливо спрашивает мама. Она пытается выглядеть строго, но почти тут же, не выдерживая паузы, тихо смеётся и тянется взлохматить ему волосы. Он и сам знает, что с полной тарелкой вкусностей, которых хватило бы на десяток взрослых, выглядит забавно. И даже рад, что это так: сейчас, когда у мамы больше нет возможности готовить ему, её всё время кажется, что он останется голодным. - Ага, - он набирает в ложку ровно половину, так, чтобы не нужно было долго пережёвывать, и осторожно подносит к губам мамы. – Было вкусно. Но твой пирог всё равно лучше. На этот раз врать не приходится: мамин пирог лучше всего, что он когда-либо ел. А голодать ему, и впрямь, не приходится. Даже сейчас, когда он уходит из больницы только в школу и на тренировки. Да и выспался он сегодня куда лучше, чем в прошлую ночь: устав спорить, наблюдающий за состоянием Шейлы Грансдори врач распорядился поставить в её палате удобный диван для него. Он кормит маму с ложки, как когда-то давно она кормила его, ослабевшего от голода – и с трудом сдерживает слёзы. И, чтобы скрыть их, болтает обо всём на свете, что-то рассказывает, не запоминая даже, о чём говорил, делится своими школьными успехами и планами на ближайшие соревнования между лучшими школами столицы. Он улыбается и смеётся, стараясь выглядеть настолько беспечным, насколько только может. Он не хочет расстраивать маму. Но ему невыносимо страшно. И больно от мысли, что, возможно, скоро мама покинет его навсегда. Он плохо представляет, как будет жить, когда Шейлы не станет. Не понимает, как можно пережить смерть тех, кто дороже целого мира. У него-нынешнего нет никого, кроме мамы. Нет и не было никогда. Ему не приходилось ещё терять тех, кто дорог. …Зато ему-прошлому, молчаливой светловолосой тени, стоящей за плечом – приходилось. Одних этих воспоминаний Рэю достаточно, чтобы подскакивать по ночам с криком и мокрым от слёз лицом. Впервые за много лет – от предчувствия будущего, а не от теней прошлого. Третий день подряд ему снится искажённое горем лицо мальчишки-демона, сидящего над убитым им отцом. И третий день подряд он не успевает заметить момент, когда память переходит в бред. Когда огромная туша поверженного демона тает, превращаясь в тонкую до прозрачности фигуру мамы, а лиловые глаза маленького демона – в его собственные, полные отчаяния и горя глаза. Лишь он сам остаётся там же, где был: над двумя своими жертвами, безжалостный победитель, цинично выбирающий, кому жить, а кому – умирать. Он смотрит на плачущего синеглазого демона с белыми волосами чистокровного Леста – и знает, что должен его убить. И святой меч Эвансмана жжёт ладонь, призывая уничтожить нечестивое порождение тьмы. Он обнимает холодное тело мамы – и знает, что стоящий над ним пришёл оборвать его жизнь. Зелёные, потускневшие от усталости глаза человека полны сочувствия и печали. Но он видит меч в его руке. И во сне, почему-то, знает совершенно отчётливо: пощады не будет. Он-прежний и он-нынешний, две половины одной горькой судьбы: они смотрят друг другу в глаза, и оба знают, что перед ними – их палач. …Наяву, памятью себя-из-прошлого, он знает, что герой Канон не нанёс последнего удара. Наоборот, вопреки здравому смыслу и инстинкту самосохранения вылечил им же раненого мальчишку. Что не он: его убили, вернув к жизни – по прихоти ли, из благодарности ли за проявленное милосердие, повинуясь ли чувству справедливости? Ночью, в горячечных тяжёлых снах, он забывает об этом. И может только беззвучно кричать, безуспешно пытаясь заслонить собственным телом неподвижную маму, когда герой со скорбью во взгляде заносит меч, нависая над ними двоими. А потом, когда сверкающий клинок погружается ему в сердце, не может уже даже кричать, лишь бессильно хватая воздух ртом. - Ты сам так решил… - почти беззвучно шепчет Канон, и Рэй видит, что его губы залиты текущей изо рта кровью. А человеческий герой безвольно роняет руки и закрывает глаза, обвисая на пронзившем его грудь мече. Рэй опускает глаза – и узнаёт ладонь, сжимающую рукоять. Свою ладонь.