Бытовые проблемы Комиссии

      В юные годы это треклятое слово раздражало, не считалось нужным — они же команда! Не среднестатистическая семья, а именно, что команда героев. Кучка сломанных детей, в чьи головы с каждым днем, вместе с пресловутой овсянкой, заталкивали мысль о важности чужой жизни. А людей, которых называют отвратительным словом, надо гнать от себя подальше.       Сейчас же это прозвище, это чёртово проклятье, поганое клеймо, словно выжженное под кожей, оставляет свой грязный ядовитый след на костях. Номера Пять часто так звали — жуткие крики до сих пор слышны протяжным эхом во тьме частых кошмаров. И даже спустя несколько десятков лет, отмыться от этого слова парень не в силах. Но свыкается, немного даже подзабывает о позоре.       Одна она успокаивает. Она одна привносит такое необходимое смирение с самим собой и прошлым. Пусть клеймо это невозможно излечить, как снять проклятье поцелуем, но оно не зудит. Лишь одна Ингрид не вторит это чёртово слово, подобно мантре. Она говорит другое. Нежное, ласковое, до тряски необходимое:

Ты поступил так, как подсказывало твое сердце

Ты ни в чём не виноват

      В её речах не было и нет этого холодного упрёка. Нет отвращения или насмешки. Не слышится липкая мерзкая жалость. Она любила, любит и будет любить. Дорожит его жизнью и ответными чувствами. В горе и в радости. Нет. Отныне и навсегда — так они поклялись друг другу.       Но гром ударяет за стенами уютного дома громче, а давнее клеймо возгорается ядовитым больным огнём. Оно охватывает с головой. Терзает так больно и мучительно. Но на бледном колючем лице отражается лишь безразличие и пустота.       — Ты предатель, папа!       Возглас маленькой Долорес режет не по ушам. По старому сердцу, отчего и хочется кривиться в разы сильнее. Но нельзя. Глотку сдавливает что-то невидимое, да с такой силой, что даже вой издать не получается. Глаза горят, что хочется затереть их в кровь дрожащими руками, но не выходит — тело ватное и неподъёмное. Схватиться за волосы, прижаться к полу лбом, сдаться и согласиться. Нельзя.

Предатель

      Мерзкое слово. Гадкое ощущение оно вызывает. Снова этот противный сжигающий зуд, горечь на языке. Вновь ощущение, что ты... способен исключительно всё портить. Отвратительное слово...

Предатель

      И откуда дошколенок вообще знает значение этой пакости? Кто её научил?! Кто объяснил, что оно значит и в чей адрес стоит говорить?! Почему его маленькая принцесса... Вообще это сказала? Он же папа... Он же тот, кто всегда будет рядом... Он же хороший...

Предатель

      Оно набатом гремит в ушах, отчего так и хочется их накрыть ладонями. Не поможет. Это проклятье звенит внутри. Ударяется о всё его естество. И кричит. Вопит. Стонет. Слышно только это...

Предатель

      — Что у вас тут... Пятый!       Она реагирует столь ярко не просто так. Её волнует всё: бедность лица, замершая поза, разбитый, рассеянный взгляд. И прозрачная дорожка от одинокой слезы, скатившейся по его щеке.       — Свет мой, что с тобой? Что случилось?       Слышит её беспокойство. Ощущает прохладу тонких пальцев на лице, как они стирают жгучую слезинку. Чувствует сирень, а ещё кофе. Не сразу, но замечает её голубые глаза — сталкиваются взглядами. Она так близко... Только она одна никогда не назовёт его...       — Долорес сказала, что я... — Давится комом и шумно выдыхает. — Предатель...       Говорить об этом до дури и обиды больно, потому и хрипит не своим голосом. Благо Ингрид не надо рассказывать, что причиной этому выкрику стала глупая и наивная каприза дочери. Не надо объяснять, что всё это лишь случайность. Явно же не от реального мнения брошено. Но и не надо говорить о том, как сильно его задело всего одно глупое слово, которое, чёрт бы его побрал, стоило бы исключить из речи и словарей. Она не осудит, не рассмеётся из-за чужой слабости. Не надо о чем-либо просить.       Она сама сожмет в крепкие объятия, взъерошит легонько волосы, чтобы потом пригладить их, уткнётся кончиком носа в висок, отгоняя завывания персональной бездны саморазрушения, и мягко, как может только она одна, поцелует в уголок губ.       — На кухне тебя ждёт свежий кофе. Как ты любишь.       Её слова пробуждают кривую, но всё же настоящую улыбку. Хоть и сказала, что приготовила любимый напиток, но разжимает объятия запоздало — забирает остатки малоприятной дрожи. А после ещё одного поцелуя, неохотно, но выпускает. Её ждёт ещё один разговор.       Напиток согревает медленно и постепенно приводит в чувство. Но какой-то эффект всё же имеется — больше не трясёт изнутри, не морозятся легкие. Слабое ощущение спокойствия. Но стоит на кухне появиться дочери, как сердце вновь сжимается от боли.

Ты предатель, папа!

      Отогнать детский крик уже не получается. Проклятье. Ещё и в таком сочетании. От человека, который играет в его жизни очень важную роль. Как же коробит. Как же раздражает. Как же... обижает...       — Пап...       Не сразу слышатся жалобные нотки. Не сразу замечаются крохотные ладошки, сминающие ткань домашней юбки. Не сразу видятся грустные, полные слёз глазки. Но всё внутри содрогается с новой, иной силой, когда малышка подходит ближе и аккуратно, с опаской, тянет за низ его водолазки.       — Папочка... Прости меня... Я не хотела тебя обидеть.       Оборачивается, и сердце отцовское срывается в бездну. Отходит куда-то далеко проклятье, теряется в пустоте эта глупая обида. Прошлое часто теряет смысл, когда настоящее и будущее стоит по правую от тебя сторону и готово разрыдаться.       — Честно-пречестно! Папочка, прости меня!       Хнычет, щёчки красные утирает. Руки вновь трясутся у него, да только уже от ярого желания прижать к себе ребёнка, для которого ты, в первую очередь, защита и опора.       — Долорес, я не...       — Я люблю тебя, пап! Сильно-сильно!       Прижимается к его колену. Трётся, словно котенок ластится, да слёзки горькие прячет. Виноватой себя чувствует. А Пятому ничего не остаётся, кроме как спешно подхватить на руки, к груди прижать и зацеловать тёмную, как у него самого, макушку.       — Успокойся, моя черничка. Всё хорошо, я не обижаюсь на тебя.       Но рубец, маленький и бледный, останется внутри. Потому что подобное врезается в память, даже если слово было брошено в порыве эмоций и по незнанию. Вроде забудется это вновь, особенно после очередных поцелуев, нежности и ласковых слов, которыми его, взрослого человека, убаюкают уже ночью.       Правда во сне своем, хоть в самом крепком, всё же услышит тихое, до скрежета зубов мерзкое проклятье...

Предатель

      Взмолится про себя, чтобы не крутилось, будто пластинка заезженная, плохое слово. Позовет по имени. Много, очень много раз позовет по имени. Потому что хочет, чтобы шепот, проникающий ядом во тьму, исчез, скрылся, заглушился, утонул в свете. В тёплом и родном свете, в прохладной и приятной нежности.

Det er greit, mitt lys... Jeg vil ikke la noen skade deg...