Бытовые проблемы Комиссии

      — Милый, не смотри вниз. Ты же всё правильно делаешь, — с усталой улыбкой произнесла Ингрид, наблюдая за тем, как сын внимательно следил то ли за своими, то ли за мамиными тапочками.       — Я не могу не смотреть, — пробубнил сосредоточенный Фроуд под нос. — Я боюсь наступить.       — Нашёл чего бояться. — Стоило на секунду поднять глаза, как он тут же наступил на ногу. Благо не больно. — Так, ладно. Просто расслабься и позволь ритму внутри тебя взять верх. Не хаосу, а ритму музыки.       Сложно было пареньку поддаться музыке, когда на фоне играл какой-то скучный вальс. Неинтересно, уныло и слишком по-взрослому. Да и что поделать, если он был очень плох в танцах, а смех брата в голове лишь бесил и отвлекал. Но лишь сменилась заунывная мелодия на современную обработку "Carmen", как на смену явился Роланд, охваченный волной приятного потока вдохновения и страсти. Неожиданно для брата, ухватил мать под бедро и, издав непривычный утробный рык, резко прижал к себе. Смотрел не моргая, но с загадочной тёмной пеленой в глазах, тяжело дышал через чуть приоткрытый рот. Поймал его, свой ритм. Хотел показать, как надо. А ещё, вероятней всего, представил кого-то другого. Вёл в причудливом танце, позволяя то отстраниться на небольшое расстояние, то вновь стискивал в крепких объятиях. Оглаживал бока, приятно и одновременно болезненно давил на позвонки, вынуждая выгнуться в спине. Поворот. И вновь к себе. Близо-близко. Прижатая лопатками к неширокой груди, Ингрид чувствовала, как билось сердце сына. Быстро, взволнованно. А ещё его странно горячие ладони, медленно поднимающиеся с низа её живота, меж грудей, к шее.       — Имейте в виду, — рассмеялась она, никак не реагируя на пальцы, оглаживающие контур нижней челюсти. — Если подобное вы начнёте вытворять с посторонними девушками или коллегами, то можете получить, как минимум, пощечину. Так что полегче, мальчики.       Ласковое "мальчики" сработало как та самая пощечина, потому контроль над телом вновь взял непластичный Фроуд. Наступив на собственную ногу и так отпрянув от матери, быстро замотал головой, вынуждая кудряшки, ещё не замученные сегодня братом и гелем, разлететься в разные стороны.       — Прости, мам, просто Ро-Ро понял тебя быстрее, — потупив взгляд в пол и спрятав руки за спиной, пощипывая правую ладонь в наказание, сказал подросток. Но быстро расслабился, когда бережно взяли в ладони юное лицо и мягко поцеловали в обе щеки.       — Всё хорошо.       Нет. Хорошо не было. Ни черта не хорошо. Может, для пацанов это был просто порыв, а Трафэл восприняла это как само собой разумеющееся, но не их тихий зритель, что всё время сидел в излюбленном чёрном кресле и следил за уроком. Пятый прощал, когда непутёвый балбес наступал любимой супруге на ноги, когда слишком крепко обнимали, когда лезли с поцелуями или выклянчивали, подобно щеночку, парочку лишних, когда они, уже великовозрастные детины, — через месяц уже семнадцать! — просились к ним в постель. Всё забывалось после упоминания второго имени, потому что старшего сына обделять не хотелось. А вот таких касаний, взглядов, полных огня... Взглядов, которые достались паршивцам от отца... Прощать не хотелось. Чего хотелось на самом деле, так это сломать пальцы, властно стискивающего мягкие бедра, — надо заставить негодяйку вновь носить длинные штаны дома, а не треклятые шорты! — вырвать гортань, из которой доносились чересчур звериные рыки, содрать пару рыжих кудель и, для финального штриха, срезать кожу, на которой явно отпечатался приятный запах сирени. Аж челюсть свело. Хотелось наказать за посягательство на его собственность. Ингрид принадлежала ему. И плевать, что она мать засранцев, похожих на неё как две капли воды. Плевать, что во всё их действие не вкладывались мысли о сомнительных семейных отношениях. Плевать, что родной биологический материал. Чёрт, Харгривз приревновал слишком сильно. И вряд ли скоро успокоится. Надо что-то придумать. Как-то... показать, кто главный...       — Дол! — Из вихря гневных мыслей вырвал радостный возглас Фроуда. А вот и выход. — Ты обещала, что после урока мы пойдём гулять!       Да, мальцы частенько требовали выводить их на улицу, благо дочь дома. Но был свой подвох в этом — могли вернуться минут через пятнадцать, если не четыре. Желания у мальчишек переключались быстрее и чаще, чем выключатель света в ванной комнате. Необходимо было время. Много времени, чтобы утешить свое эго и либидо, выплеснуть всю злость, никого при этом не убив, и, если произойдёт, стереть лишние следы. Хотя последнее беспокоило меньше всего. Время возможно было получить. Харгривз знал, как и у кого.       — Дол, принцесса, подойди пожалуйста, — горло никак не хотело прочищаться, отчего возбужденный злобный голос прозвучал совсем диковато.       — С тобой всё в порядке? — поинтересовалась Долорес, отводя отца в сторону. Она поняла быстро, о чем с ней хотели вести диалог — сложно не понять по горящим, как когда-то давно, глазам.       — Всё замечательно, просто ты забыла свой кошелёк. — В тонкие ладони он вложил знатно распухшую и потяжелевшую потеряшку. — И ещё, я хотел тебя попросить кое-что мне купить.       — Не солодовый виски случаем?       Пятый улыбнулся. Гаденько так, что невольно плечи сами дрогнули. Если к сыновьям, особенно к Фроуду, что взял от матери почти всё, у него была куча-другая претензий, то дочурку, — не важно, что эта самая "дочурка" выглядела старше родителей, — всеми сердцами любил и не желал лишнего слова говорить. Она его умница и гордость. И такая сообразительная, потому как вскоре окончательно поняла и осознала, что именно её собеседник удумал устроить. Под солодовым виски они, после появления на свет Фроуда и Роланда, стали скрывать интимные вопросы. Чаще всего — просьбу уйти в далекие дали.       — Твоя догадливость меня всегда поражала.       — Давай конкретней, — Долорес подкинула в руке кошелёк, оценивая на вес, сколько именно времени от неё хотят получить. — Сколько бутылок нужно купить?       — Три.       — А мозоль не натрёшь?!       В последний раз на несколько часов её выгоняла из дома Ингрид. Это было очень давно! Но и то, прошлый срок ни в какую не сопоставлялся с нынешним. Хотелось поинтересоваться в лоб, да громко, чтоб и мать была в курсе сомнительных планов на её тело. Пришлось умолчать. Нет, не из-за дополнительно выданной карты, блеснувшей своим прекрасным светом. Долорес выросла, поэтому понимала, какими коварными бывали потребности.       — Хотя бы две. Но...       — Постараюсь увести братьев на максимальное время. И да, я позвоню, как они надумают вернуться домой.       — Славно.       Харгривз медленно и деликатно поцеловал в открытый лоб. Обычное проявление отцовских чувств, скрывающее искреннее обожание за понимание, громогласную просьбу свалить прямо сейчас и такое подавляемое возбуждение, что, казалось, крупные ладони, крепко сжимающие предплечья, оставят ожоги, как и пересохшие губы. Долорес бы солгала, если б сказала, что после такого ей самой не захотелось сбежать подальше — мозг в ярких красках уже начал рисовать картины возможного Содома, в который превратится родительская спальня. Оттого сборы пролетели за пару коротких мгновений. Ещё бы стремглав не собрались, когда рядом с комнатой бродил самый натуральный зверь, выжидающий момента своей триумфальной охоты.       — Ждём к ужину, — чмокая детей в щёки перед уходом, проворковала Ингрид. Ох, как она была светла, мила и невинна в этот момент. Так и подмывало напомнить ей о том, где находилась чёртова аптечка и по какому номеру можно вызвать скорую с копами. Но отец, стоявший за спиной, всё с той же гаденькой улыбкой, вынуждал молчать.       — Мы скоро будем! — выпалил лучезарно Фроуд, подхватывая сестру за руку и уводя её прочь. Но даже в этот момент она, в отличие от наивных братьев с матерью, услышала тихое и жуткое:       — Надеюсь, что нет.       Будучи преследователем опытным, Пятый, восседая на кухне и изредка помогая с готовкой, внимательно наблюдал за супругой. За её нежным ликом, за озорством в голубых глазах, за забавными телодвижениями под музыку из радио. Замученный старый свитер сменила точно таким же, просто чуть посвежее. Всё те же смешные тапочки, купленные по акции, розовый фартук. Она стала такой... домашней и уютной. А ведь когда-то была настоящей фурией, способной не только оседлать, но и предварительно завалить на обе лопатки. Но в такой обыденной Трафэл находилась своя изюминка. Согревала и успокаивала одним своим очаровательным видом. Успокоила и в этот раз.       — Пять, подай, пожалуйста, перец.       Словно и не было неожиданно нахлынувшей злобы, не просыпался старый ревностный собственник. Он милый любящий супруг, помогающий своей дражайшей жене с готовкой рагу. Но стоило встать с места, как челюсти вновь сжались. Опять руки стиснулись с хрустом в кулаки, вынуждая несчастную миску с нарезанными овощами жалобно треснуть. Загорелся яд в глазах, желающий выжечь раз и навсегда синяки от чужих пальцев на мягком светлом бедре. Фиолетовая яркая пятерня, оставленная кем-то другим. На его любимом теле. На его собственности. Чёрт.       — Спасибо. — Сосредоточена на блюде, а не на учащенном злобном пыхтении, потому игриво поцеловала в щеку. Но обратила внимание на трещину. — Ох ты ж... Надо новую будет купить.       — Обязательно.       Вели диалог, но думал каждый о своем. Она о посуде. Он — о синяках, которые, как ему казалось, было жизненно необходимо убрать. А лучше поломать ручонки, оставившие эти самые следы. Пятый, не отрывая взгляда, медленно опустился на корточки, желая поближе разглядеть последствие урока танцев. Сколько же силы таилось в неотёсанных лапах мальчишек. И сколько чувствительности в нежной бархатной коже, которой так и хотелось коснуться.       — Щекотно, — тихо захихикала девушка из-за тёмных пальцев, мягко поднявшихся с открытого колена к бедру.       — Не отвлекайся, а то всё сгорит.       — Да с тобой сложно не... — шумно вобрала ртом воздух, — …отвлекаться...       Поцелуй, невероятно горячий и влажный, коснулся прохладной кожи. Такой неожиданный и пылкий, что им стоило накрывать губы, а не ногу. С внутренней стороны мягкую кожу медленно и аккуратно сдавили до тихой приятной боли, словно ладонь должна была лечь на затылок и зарыться в волосы. Требовательно, волнительно, до робкого вздоха и откровенной, немного пошловатой любовной отметины.       — Чего это ты вдруг?.. — выдавила Ингрид из себя, выключая конфорку и крайне неудачно отстраняясь от распалившегося супруга.       Завалилась на тумбу, когда грубо схватили за лодыжку и резко дернули в сторону. Вновь прильнул губами, но уже над коленом и близко к краю серых шорт. Вновь до яркого и больного синяка. Вновь до вздоха, обратившегося в протяжный болезненный стон. Харгривз укусил. Укусил так сильно, что тёмная струйка крови стекла вниз и сорвалась на пол.       — Ты что делаешь?       Слышала, как устраивался сзади, но, увы, слова заменили ладони, властно стянувшие шорты и расставившие девичьи ноги пошире. Ответом стали пальцы, намотавшие на себя тонкую ткань домашнего белья, давно переставшего радовать своей элегантностью и кружевом. Ответом стали тяжёлое дыхание и поцелуй, но, чёрт побери, в совсем другие губы. И снова горячо, аж на лбу испарина проступила. Так влажно, что стыдно от хлюпанья. До дури приятно, что грудью потерлась о спасительно прохладную поверхность, задевая моментально отвердевшие соски. Ингрид соскучилась по длинному языку, задевающему все её чувствительные точки, по устам, посасывающим и тянущим нежную плоть. Она соскучилась по своему пылкому Номеру Пять. Но чтоб её, эту семейную бытовуху.       — Свет мой агрессивный... — Лёгкие болезненно сжимались от нехватки воздуха. — Дети могут вернуться в любой момент...       — Не переживай, у нас есть часа четыре, может пять, — неохотно оторвавшись от ласк, прошептал Харгривз, но, закинув одну её ногу себе на плечо, вынуждая занервничать сильнее, мигом вернулся к опухшим губам, так и манящим к себе блеском от стекающей слюны.       — Что?! Ты куда детей отправил?! — получилось воскликнуть и даже чуть вскочить, но горячий язык, протолкнувшийся внутрь, и придавленный большим пальцем клитор вынудили вновь упасть грудью на тумбу, протяжно закричав от переизбытка эмоций. — Да остановись ты на минутку!..       — Четырёх часов должно хватит, — промычал он нечленораздельно перед тем, как круто развернуться, опустив девичью ногу и чуть распластавшись на полу, и больно поддаться языком глубже, заполняя собой всё внутри, да почти упираясь носом в медный пушок. Во рту приятно растеклась тёплая вязкая жидкость, а голову, периодически бьющуюся затылком о дверцу, забавно сдавило трясущимися от первого оргазма бедрами. — Быстро.       — Гадёныш... И какие тут четыре часа?! Наш последний полноценный секс длился двадцать минут! И десять из них мы просто целовались! А сейчас... твою мать... — Всем естеством дрогнула, подтягиваясь на носочках. — Я уже кончила!       Волна прошла, и ноги сами собой вновь раздвинулись, а тело под натиском притяжения и слабости стало медленно опускаться к полу — чужое присутствие помешало или же спасло девушку от падения. Но стоило немного расслабиться, как колени подкосились, поддавшись вниз, уперлись со стуком в тумбу от руки, крепко обвившей талию, и слов, заставивших подавиться стоном.       — И это нужно исправить.       — Погоди... Vennligst vent!       Хотелось провалиться куда-нибудь далеко и прожечь жаром щёк несчастную кухонную утварь, успевшую позабыть о страсти старых супругов. Заглушить вой, и без того сотрясавший прикрытый ладонью рот. Прокусить в кровь нижнюю губу. Не дать увидеть глаза, что так и закатывались от стыда, смешанного с наслаждением. И пошло взмолиться о том, чтобы к длинному пальцу добавились ещё два.       — Пятый!.. — стонала столь очаровательно и пронзительно, а стенки внутри так сжимались, что трудно было не понять — очередной оргазм. Слишком быстро. — Стой... Дай хоть...       Последние слова встали поперек горла. В коротком прыжке резко опрокинула голову, вынуждая рыжие волны волос выпасть из неаккуратного пучка на плечи. Спина болезненно прогнулась, а бедра задрались кверху из-за дурацкого желания, которое не озвучила, но как-то услышали и исполнили. Три чертовых пальца толкаются внутри, вызывая настоящее жжение, и резвый язык натирает до колючего онемения клитор.       Семейная жизнь и в самом деле расслабила, а время затушило умопомрачительную страсть. Это не есть плохо — оба понимали, вечность "по-собачьи" не проведут, тем более, когда рядом дети. Но какая-то своя особая обида всё же присутствовала, потому как несколько лет назад подобные ласки только распаляли, а не доводили до двух — поправочка, трёх, — оргазмов за неполные пять минут. Такие игры лишь пробуждали возбуждение, а не давили с болью на член, готовый в любую секунду зайтись семенем. Обидно.       — Ты прошлое решил... — уткнулась носом и лбом в поверхность, чтобы прокричаться, а затем продолжить вопрос, — …так вспомнить?!       Ах, да. И в самом деле, то было в их боевую молодость. Когда только свыкся с новым и дышащим страстью телом. Когда всё внутри так и требовало облюбовать каждый угол в доме и каждый миллиметр любимой напарницы и будущей жены. Опробовать все позы, все смазки и наручники, разодрать в клочья с десяток различных бюстгальтеров и стринг, познать, как громко и страстно она может кричать, как обильно он может кончать, и сколько суток нужно убить, дабы наконец-то насытиться друг другом.       — Можно сказать и так.       — Любовь моя... — Дрожащая рука со скрюченными от судороги пальцами потянулась к его голове, желая погладить и успокоить, но не дотянулась и свесилась. — Я уже не могу стоять. Угомонись, пожалуйста, а то мальчики с...       Очередной вскрик последовал за новым укусом, но уже другой ноги. Точнее под ягодицей. А липкие средний и безымянный пальцы скользнули по лону столь быстро, что ладонь звонко и с влажным шлепком хлопнула по горящим губам. Не стоило говорить о детях. Тем более о сыновьях. Вообще не стоило говорить. Не в момент беспомощности и слабости.       — Прекрати! Мне больно! — хныкала, а сама бёдрами двигала, пытаясь на последних силах совладать с резвым темпом.       — Не верю.       Старалась, действительно старалась дотянуться до его головы. Либо оттолкнуть, либо схватить за волосы и хоть немного затормозить. Но угодила в ловушку. Секундная передышка для перемещения и, встав на ноги, продолжения игры пальцами. А чтоб не сопротивлялась, Пятый придавил своим телом и свободной рукой сжал тонкие запястья, чуть выворачивая их и прижимая к спине. Отвык от подобных положений, но чего не сделаешь ради собственного удовлетворения. И опять! Впился зубами в открытое плечо, чувствуя, как мышцы напряглись, а по коже забегали мурашки.       — Не всё ж тебе одной меня на вкус пробовать. — Кровавый след зализывать не стал, но свою соль на кончике языка получил от тёмной слезинки, пробежавшей по раскрасневшемуся лицу.       — Я давно с тобой так не поступаю!..       — И жаль. Ведь я очень соскучился.       Говорил, ловил моменты, когда Трафэл в очередной раз сокрушалась от волны ощущений, но продолжал выбивать пальцами из её глотки приятные уху звуки. Как же давно он не испытывал такого... грязно и животного превосходства.       — Я безумно по тебе соскучился.       А она лишь стонать способна. Жалобно, с надрывом. С таким видом, будто жертва какая-то. Гадство. В такие моменты хотелось всё прекратить и попросить прощения за свой садизм, но стоило вновь ощутить, как плотно стиснуты пальцы, с которых вязкими каплями свисала смазка, то здравый смысл просто отключился. Зато яркой неоновой — точно лазурного цвета, — вывеской виделся один единственный призыв:

Трахни меня

      — Прости, — прошептал Харгривз, целуя за ухом и убирая руку от промежности. Ингрид же в благодарность промычала, да пожелала хоть как-то коснуться его лица своим, но с ужасом округлила глаза. Он улыбался. — Нам надо в спальню, а то кухню замучаемся отмывать.       Дернув за запястья, выпрямился сам и помог встать супруге, что сразу же пала к его груди. Вся красная, тяжело дышала, смотрела со страхом и, не зная, куда девать собственные руки, просто прикрывала губы. Как и всегда, на них тёмная бархатная помада — уже в привычку вошло их так красить, а не из-за синяков. Хах, надо напомнить об этом.       Сдавив горло, которое тут же неумело возжелали высвободить из хватки, плотнее прижал к себе, но не для поцелуя, полного нежности и светлой любви. Для укуса, преисполненного кричащей страстью и нездоровым желанием. Действительно до синяков. До крови, попадающей ему на язык. Какой же забытый металлический привкус, смешанный с ягодами — точно, у его любимой малышки Гри был перекус из малины и клубники. Растирал меж губ остатки темной косметики вместе с алыми каплями, чуть пачкая уголки рта и подбородок. И не слышны ему мычания с зашифрованными проклятиями и его собственным именем, ведь сменил эти забавные звуки на другие, более подходящие и взывающие к продолжению. Стоило всего-то посильнее надавить.       Казалось, искры и пятна в глазах замелькали от возможной потери сознания, но это было короткое голубое свечение от очередного перемещения. Но как же приятно было упасть на мягкую холодную постель. И плевать на ноющие руки, жгучие следы зубов, которых однозначно станет больше. Но не на чужие попытки уложить на спину и стянуть свитер.       — Остановись, пожалуйста... — Верхняя одежда быстро улетела вниз.       Упёрлась ему в плечи, старалась, действительно старалась оттолкнуть от себя. Но удалось только оцарапать плечи, когда одну чашку персикового бюстгальтера задрали кверху и высвободили округлившуюся грудь. Как и прежде маленькую, аккуратную, мягкую. Всегда хорошо лежала в ладони, а небольшой стоячий сосок удачно устраивался меж пальцев и прокатывался для ласк. Вот и сейчас податливое тело было невероятно приятно мять под очередную порцию робких всхлипов и лепета.       — Ты принадлежишь мне. Без остатка. Отныне и навсегда, не так ли?       Говорил и смотрел с восторгом. С крайне нездоровым и пугающим восторгом и блеском в ядовитых глазах. Улыбался, словно маньяк, долгое время спящий, вновь проснулся, так ещё в моменте любимого процесса. Харгривз возвышался, хрипло дышал через приоткрытый рот, негромко смеялся. Какой же он жуткий...       — Пятый...       Боязно Ингрид на него смотреть, потому и прикрыла блестящие от влаги глаза. Слышала, как сердце бешено колотилось в груди, пока супруг раздевался и раскидывал вещи. Дрожала, пока её тело покрывали новыми укусами и синяками. Какой же он жуткий... Как же это...

Ужасно восхитительно

      Внизу живота всё загорелось с троекратной силой. Тело, от головы до пяток, свело такой судорогой, что в пору было иголки втыкать, дабы вернуться в норму. В голову, как и глотку, ударил собственный беспомощный крик. Крик боли, изумления, а ещё скрытых радости и любви. Длинные ногти тёмных пальцев так и стремились разодрать напряженную спину. Скрещенными за поясом ногами пыталась прижать к себе сильнее, но не для того, чтобы услышать чужое сердце, сбившееся дыхание и тихие животные звуки. А ради плоти, которую нужно было ощутить в себе полностью. По самое основание. Во всю длину.       Нежными любовниками они бывали редко. Да даже проявляя в постели через ласки к друг другу заботу, кто-то один всё равно выпускал на волю эмоции, находившие отражение в любовных отметинах или, как в этот сладкий миг поддался Харгривз, в остервенелой долбежке. Двигался быстро, больно и грубо. Не хотел, чтобы она сразу привыкла — нужны истеричные вопли, царапины, и чтоб она ни о чём другом думать не могла.       Одновременно с её криком и скрипом кровати раздался хруст прогнувшейся спины. Ногти её кожу расцарапали до поясницы, а вся она внутри стала такая узкая, что самому захотелось воскликнуть. Стоило всего-то заставить приподняться и, обхватив покрепче, усесться сверху. Тело тянуло назад, невольно аж голова закружилась от резкости. Сначала вниз, затем вверх. А тело всё склонялось к постели. В мозгу не укладывалось, сколько толчков производилось в одно жалкое мгновение. Много. Точно много, ведь промежность пылала. И стало намного больнее, когда грубая ладонь смяла ягодицу, — прямо на укусе, — а другая рука обвилась под лопатками.       — Стой...       Её глупые попытки заговорить, уговорить, вымолить остановиться, были такими умилительными и забавными, что улыбка вновь разрезала лицо Пятого. Одновременно хотелось, чтобы она заткнулась, — если девушка способна нести чушь во время секса, значит любовник из тебя посредственный, — и при этом продолжала мило лепетать и строить из себя скромную невинность. В этом её чертово очарование. В этом её невероятный магнетизм. И Трафэл об этом прекрасно знала. Потому с ним она не молчала, а была максимально общительной.       — Vennligst...       Сам подавился стоном, когда от толчка Ингрид подскочила, позволяя члену частично из неё выйти, застопорившись на сжатой головке, а затем вновь опуститься, с болью вобрав всю длину и толщину. Потрясающе. Волнительно. Крышесносно. Он в самом деле соскучился по всему этому. До тряски соскучился. До голодной слюны. До хриплого рёва.       — Моя Гри... Моя... Только моя...       Заело. Заело так сильно, что пришлось заткнуть себя сначала поцелуями в шею и ключицы, — слабенький результат, — а потом, вынудив приподняться, перейти к потемневшему от трения соску, маячившему рядом с лицом и призывавшему к очередной сомнительной ласке. Сосал грубо, зажимая зубами, оттягивал в стороны, затирая чувствительную плоть языком. И пробуждая так очередную волну, уносящую несчастную девушку далеко и надолго, да с таким воплем, что аж уши заложило, а лицо его сильнее прижали к груди. Чтобы носом уткнулся, поймал несколько капель пота и дурманящий сладкий запах весенних цветов, а собственный затылок получил несколько неприятных царапин — пыталась то ли ухватить за волосы, то ли просто не могла контролировать уже собственные конечности. Всё же второе, потому как, опустившись чуть ли не в мостике к постели, она старалась закричать в очередном экстазе, но удалось лишь рвано завопить. А затем, поддавшись немощности, рухнула на мягкие простыни.       — Guds... mor... — С каждой секундой говорить становилось проблематично, но Ингрид не желала бросать попыток "утихомирить" неожиданно проснувшегося любовника. Пыталась утереть и прикрыть глаза, но руки оказались такими онемевшими, потому чувствовала, как они отказывали функционировать. В пальцах пульсировала боль, а тёмная пластина ногтей, покрытая чужой кровью, от напряжения посветлела. Благо и сам Пятый немного успокоился — хотел с улыбкой полюбоваться на её оргазмы. Даже короткая обида мелькнула от осознания, что специально симулировать не получится. Слишком хорош её мучитель в постели, сейчас с удовольствием наблюдавший за итогом своих стараний. И ни капли не думал о себе. — Погоди-ка...       Внутри аж органы тряслись от любого слабого движения, но, закусив изнутри щеку, смогла опустить ладонь, провести ею по сочащимся половым губам и кинуть беглый размытый взгляд. Смазка от бешеной долбёжки успела обратиться в липкую пену. В чистую пену. На минуту зажмурилась, — в глазах всё буйными искрами мелькало и кружилось, — а потом посмотрела на супруга. У самого плечи ходуном. В глазах яда уже не было, лишь тьма зрачка. Лицо красное. Зубы скрипели друг об друга. С ним что-то было не так. Точнее с членом, которого коснулись её пальцы. Твёрдый, пульсирующий, со странно ярко выпирающими венами. Всё же содрогнулся со стоном, когда подушечки задели сначала головку, а следом за ней то ли кожаное, то ли латексное эрекционное кольцо.       — Ты ни разу ещё?! — На крошечных остатках сил смогла подняться на локтях, желая убедиться в ощущениях лично, да рухнула обратно, когда и у основания, прям под темными короткими волосами, увидела вторую схожую, но уже металлическую игрушку с упирающимся внизу каплевидным отростком.       — Нет... — рассмеялся Харгривз, стирая с уголков рта просочившуюся слюну и жалкие остатки помады.       — И тебе не больно?       — Мне очень больно, любовь моя.       Зря она решила заговорить. Её речи сопоставимы с красной тряпкой, которую истолковали крайне неправильно. Потираясь горящим членом, прокатывая его по лону, да утыкаясь в клитор так неприятно, что Трафэл вновь заелозила по постели, схватился за бюстгальтер. Начинал раздражать. Пусть у белья и была застёжка спереди, бедный материал всё же треснул от натиска зубов. У самого в глазах точки мелькали, но сквозь них он видел, как колыхалась нежная грудь. Один сосок красный, как спелая ягода, больной от засоса. А другой не тронутый, ещё светлый, но не менее чувствительный.       — Ты мне дашь передохнуть или нет?..       Увы, но ответ "нет". Стиснул поближе друг другу груди, чтоб ореолами прижались, и провел меж них языком, ловя оба соска и втягивая их сквозь зубы вместе с воздухом. И уже прижался вплотную к телу, но головка неудачно скользнула мимо, упёршись в уздечку половых губ. Больно стало обоим, но этот просчет подарил неприятный заряд бодрости.       — Да что за озверин ты принял?! — воскликнула девушка, в очередной раз упираясь ватными ладонями во влажные плечи.       Всё же отпрянул, отвлекшись на собственные раздражающие ощущения и сбившееся до удушья дыхание. Замотал тяжелой головой, забирая назад короткие мокрые пряди. Жмурился, бубнил какие-то проклятия, и пытался совладать с чужими ногами, которые явно не хотели, чтобы их раздвигали. К счастью для Харгривза, но на сожаление Ингрид, конечности оказались чересчур податливыми, потому, когда повернули на бок, а одна стопа оказалась на плече, оставалось лишь смириться и с колючим предвкушением ждать, когда головка окажется внутри.       — Что с тобой?! — Замер. Давясь словами и слюной, но всё же, наконец-то, одарил ответом, пусть и не столь вразумительным.       — Ненавижу, когда другие к тебе прикасаются так... Ненавижу, когда на тебя смотрят так... — Неожиданно бережно взяв за запястье и притянув к себе, ласково оцеловал каждый девичий палец и слизал с них остатки высохшей естественной смазки. По жуткому взгляду он всё ещё маньяк. По хриплому баритону он всё ещё маньяк. Но буквально мурлыкал от нежности, словно не планировал только что продолжить долбёжку.       — Как "так"?!       — Как это делаю я... — Захотелось воскликнуть уже просто от вибрации, ударившей от его влажной груди в её дрожащее тело. От тоски, смешанной с пассивной агрессией. От дыхания, опалившего сначала ладонь, а затем и стопу, к которой припали устами.       — Кто так сделал, если не ты?.. — Хрипел, тяжело дыша и прожигая взглядом. Но вновь показал оскал и поморщился. Опять зарычал. — Я целый день дома, кто меня мог...       Дошло. Пришло осознание того, кто же стал причиной закипевшей злобы и собственнического чувства. Вспомнились пальцы, не столь шершавые как у отца, но такие же сильные, будто зарывающиеся под кожу и одним сжатием вызывающие яркие синяки. Вспомнился этот горящий изумрудный взгляд, с огоньками странного мрачного возбуждения.       — Тебя разозлил Роланд...       — Ты принадлежишь мне, Гри. Мне и только мне.       — Он всего лишь ребенок без собственного тела! Ему так редко удается показать себя! Это просто порыв! — Паника взыграла, стоило ему чуть опуститься, дабы сесть удобнее, да обхватить ногу. — Он мой сын... твою ж! Он наш сын!       — В нём уже проснулся мужчина, который слишком уверенно прикасается к чужому телу. Как и во Фроуде.       Церемониться не стал, потому и протолкнулся во всю длину. Впилась зубами и уткнулась лицом в подушку, стремясь не столько подавить жалобные звуки, сколько скрыть слезливый взгляд. Он её не слушал. И не услышал бы, если бы она продолжала посылать ему и глухим к ней богам свои жалкие молитвы. Оставалось лишь в стонах взывать по имени, да открывать и тут же закрывать глаза, в которых окружение не двоилось, а троилось.       — Пятый...       — Ты моя, — повторял своё заклятье, толкаясь с иным, но всё таким же бьющим и грубым ритмом. Так, что аж шлепки слышны. Так, что аж металл давящего украшения чувствовался.       — Я...       — Ты принадлежишь мне.       — Я знаю...       — Этого мало.       Ингрид уже не понимала, от чего именно она сходила с ума. От члена, упирающегося под новым углом в такие точки, что сводило не икры, а обе ноги в целом? От рук, что на шее и стопе тяжелели не хуже старых кандалов? От грубых движений, находящих отклик в мышцах, напрочь позабывших о подобном напряжении? От навязчивого, проникающего прям под корку мозга, шепота? От треклятого Номера Пять. От него всего. А еще можно было спокойно потерять сознание от процесса — ощущался только огонь от частого трения, она устала, всё тело ныло и не находилось уже никаких сил, чтобы сопротивляться. А сколько это уже длится? Лишь продолжала еле-еле прижимать к себе подушку, да старалась не завалиться на живот. Иначе это грозило смене на новую очень любимую позицию. Но забыться и раствориться в вязкой темноте не удалось из-за болезненного крика и столь странного толчка, что из обеих глоток сам собой вырвался скулёж. Словно пытался достать до матки, которой, вот же сомнительная радость, не дано было в полной мере ощутить всю агонию и страсть, скопившуюся в озверевшем супруге. Больно и страшно до новых слёз. И истеричного тихого смеха.       — Дурацкая игрушка! — рявкнул парень, снимая с себя и швыряя на пол кольца, передавившие так сильно, что самому уже было невыносимо двигаться.       — Ха... Харг... — пыталась произнести чёртову фамилию, но отголоски уже не понятно какого по счету мучительной разрядки позволяли исключительно мычать или сопеть, опрокинув назад голову. Хотя... дар речи похищало и состояние самого любовника, способного исключительно рычать и стучать зубами. Завораживающее зрелище. — Пять, остановись... Ты сам уже... на грани...       Очередной пошлый вскрик сотряс глотку и стены, но в этот раз, в причудливом животном её звуке, послышался страх. Вновь поддавшись бедрами, пусть и на половину, резко склонился к красному, покрытому испариной лицу, — показалось, он сам потерял сознание, — и, прожигая глазами, перевозбуждено прохрипел команду:       — Заткнись.       Такое нездоровое, дикое волнение пронеслось у неё под кожей, задевая каждый натянутый нерв. На какое-то мгновение появилась мысль закричать, подобно несчастной жертве. Но страх ушёл, уступив место мазохистскому кайфу. Из-за того, как сам обливался потом так сильно, что солёные капли срывались с колючего подбородка и взмокших торчащих прядок, спадая на слишком чувствительное тело девушки: на часто вздымающуюся грудь, на живот, на ключицы, на шею, узорами по старым шрамам растекаясь, на лицо, на губы, которые так потом хотелось облизнуть. Из-за глаз, сокрытых в тумане похоти. Из-за ладоней, схвативших за лицо. Из-за натянутых мышц бедра. Из-за грубого, кусачего, слишком хозяйского поцелуя. В уже нужные, изголодавшиеся по этой боли, уста.       Он явно что-то с ней сделал, ибо от поцелуя Трафэл не могла затрястись... Ах да, он вытрахал из неё душу. Всё её здравомыслие. Оголил, а точнее вывернул наизнанку всё её естество. Вынудил криками разодрать глотку изнутри. И заселил в её голову одну единственную зацикленную фразу.       — Я твоя... И только твоя...       — Умница.       Тихонько всхлипнула, когда ногу опустили, а саму её уложили на живот — благо успела, пусть и не умело, подсунуть подушку. Сил хватало лишь на редкое дёрганье бёдрами, да на осознание того, как истёртые стенки влагалища, под наступление разрядки, вновь сжимали член и не позволяли полностью выйти. Всё же её собственное тело было куда сговорчивее, податливее и голоднее рассудка. Но периодически вздрагивала, словно током ударенная, от давления на живот изнутри, от мокрых пальцев, либо наглаживающих до зудящей боли клитор, либо раздвигавших большие и малые губы для лучшего обзора — явно же получал удовольствие от промежности, что даже после почти непрерывной долбёжки продолжало буквально всасывать в себя и радовало чавкающим звонким хлюпаньем.       А Пятый, ужаленный каким-то насильником и яростной ревностью, все продолжал свою сомнительную игру, что со стороны больше походила на настоящую пытку. Правда и сам страдать начал из-за каждого толчка и того, как головкой упирался в чересчур расслабленную плоть. Хотелось рывком навалиться, стиснуть в объятиях и, прижавшись вплотную, излиться внутрь. Или хотя бы на бёдра и спину. Чтоб белые полосы по позвоночнику растеклись. Но его собственная волна никак не возрастала и не собиралась накрывать с головой. Сам заскулил, нутром дрогнув, когда услышал Ингрид. Как слезливо выла, кряхтела сорванным голосом, мучила и без того истерзанные связки. Да лепетала невнятно на своем. Тихонько. В самом деле хныча. Столь душещипательные звуки не могли пройти мимо, не заглушились бы частыми шлепками тел друг о друга. Кровавый туман животной похоти отпустил тёмную голову и позволил разуму хоть немного заработать. В самом деле захотелось остановиться и уже перестать терзать девушку. Она его — и дураку понятно. На её бледном теле нет того места, которого бы не коснулись кровавые засосы и жуткие укусы — даже не понял, когда успел укусить за руки и бока. Ватная лежала и позволяла с собой поступать так жестоко.       — Гри? — тихо и обеспокоенно позвал Харгривз, остановившись.       Склонившись и аккуратно убрав в сторону прилипшие рыжие пряди, он, шумно сглотнув, легонько, почти невесомо поцеловал в висок и уткнулся в плечо. Проснулась минутная нежность и ласка. Но подавился причудливым глупым смешком. Свободная рука залезла меж животом и подушкой, желая надавить под пупком и вынудить выставить выше бедра. Захотелось засмеяться в голос, когда она, сотрясаясь в припадочно-экстазных конвульсиях, приняла его и с легкостью позволила заполнить всю себя горячей плотью. Действительно думал и собирался остановиться, Пятый прекратил бы издеваться. Если бы не услышал в норвежском лепете заветную просьбу. И не вспомнил дикую, полную грязной пошлости улыбку, которую от него старались скрыть за подушкой — всё же не показалось тогда.       — Jeg ber... Ikke la ham stoppe!..       Отстранившись, взялся за плечо и завалил на бок, желая взглянуть на слабо пульсирующий голубой неон. На кривую похотливую улыбку. На размазанную по подбородку и подушке слюну. На Ингрид, которая много лет назад молила точно так же.       — Я твоя, Номер Пять. Была, есть и буду. Только твоей... До конца дней этой бессмысленной реальности!..       Говорила, гипнотизировала взглядом, да сама же медленно разворачивалась, обвивая его бёдра ногами, давно утратившими чувствительность — только фантомная боль после частых судорог. Гладила пальцами его пресс, спускалась всё ниже, задевая сначала впалый пупок, затем дорожку волос, а после уже и член. На волоске от падения во тьму проснулась, наконец-то, бестия, способная вдохновить на столь сомнительные подвиги, что стоило ещё задуматься, кто же из них двоих настоящее животное.       Сама смеялась, лукаво улыбаясь. Сама двигалась, не резво и быстро, как хотелось, но так медленно и по-своему ритмично, что её действия не могли не отозваться кайфом. Сама, немного лениво и устало, играла с грудью, зажимая соски, да тут же жмурясь от приятной боли. А Харгривзу оставалось с упоением наблюдать за всем этим эротическим спектаклем. И одарить за него заслуженными овациями и новой порцией поцелуев за три простых сказанных слова:       — Я люблю тебя.       Накрыло. Наконец-то накрыло. Голова окончательно опустела. Тело напрочь отказывало слушаться, потому ритмичные движения стали рваными, но не менее сильными и резкими. Настолько, что огромная двуспальная кровать скрипнула ножками по полу. Пришлось ухватиться на короткое мгновение за изголовье, дабы самому от своих же толчков не грохнуться и не придавить любовницу, что не старалась поцарапать, а вонзала и без того кровавые ногти глубже, разрывая кожу. Скрип несчастных пружин, удары каркаса кровати о стены и пол, грязный задорный лепет, и собственный смех смешался, обратившись жутким гулом. Один. Ингрид из последних сил издает будто предсмертный — хах, смерть от оргазма, признаться, отличная смерть, — крик, окончательно и бесповоротно теряя голос. Два. Его стон, смешанный с воем и рыком, оглушает их обоих и слышится на первом этаже дома. Протяжный, животный, безумный и пошлый. Прекрасный. Три. Тело горит и приятно липнет из-за обильного пота и столь крепких объятий, что несчастным соскам больно, а рёбра хрустят. Четыре. Харгривз всё ещё воет на ухо, сжимая руками бедро до немоты и, выдирая, спутавшиеся волосы. Продлить. Очень хочется продлить этот миг, этот сладостный и умопомрачительный момент, когда он так сдавливает всё естество, утыкается в мокрое плечо носом и рывками пытается выдолбить всё человечное из себя и девушки под собой. Пять. Финальный аккорд в виде болезненного, сразу в кровь, укуса между плечом и шеей. Финальный толчок, от которого, кажется, вошёл глубже, задевая не пустоту от недостающего органа, а что-то более важное и восприимчивое к агонии, к чужой плоти. К чёрту эту боль, кровь и раны, сорванные связки, шум в ушах. Лишь он и она. Лишь максимальная нездоровая близость, вместо клея густо смазанная спермой, вытекающей даже тогда, когда член затолкан чуть ли не по самые яйца.       — Как же я люблю тебя, — наконец-то страсть подутихла, а потому Харгривз смог нежно, пусть и очень тихо, с вибрацией больного горла, замурлыкать, потираясь кончиком носа о щеку. Она кротко, робко и чересчур мило издала писк. — Бедняжка, ты всё ещё способна кончать?       — За...       — Да? — не сдержал смешка, опалившего ухо и вынудившее запищать вновь. — Моя малышка Гри. Моя хорошая девочка.       Игрался ласковым приятным шепотом, а Ингрид слабо дергалась, извиваясь, под ним и строила из себя мышку. Но как бы не смущалась и не возилась по простыням, Пятый чувствовал, как внутри неё всё сокращалось и не желало его отпускать. Всё же рядом с ним жертву из себя она лишь строила, а все свои грязные мыслишки и планы тщательно скрывала за ликом нежности.       — И снова... Забавно, что микрооргазмы ты испытываешь только от того, что я с тобой говорю...       Не успел пошутить, как сам взвыл, да дернулся от новой, пусть короткой и не такой обильной, разрядки. Трафэл смогла-таки довести. Немного, но задела его нервные окончания слабым укусом в кадык.       — Замолкни...       — Такими темпами, — зажмурившись и тяжело выдохнув, осилил отстраниться и рухнуть на кровать рядом, — через минуты две я опять перевозбужусь и накинусь на тебя.       — И не мечтай, гадёныш.       Её с трудом можно было услышать в полной тишине. Однако всё стало до безобразия ясно, когда она, кряхтя и рассыпаясь иноязычными ругательствами, лениво и забавно забралась сверху и, чуть не падая, уперлась руками в подушки по обе стороны от розовощекого лица недавнего маньяка. Такая умилительно очаровательная и одновременно до скулежа манящая. Голова совсем в дурь ударилась, а потому Харгривз и не знал, куда ему было положено смотреть: в голубые, светящиеся завораживающим светом, глаза, колыхающуюся грудь или же на семя, которое благополучно растерли ему по животу. Чёрт, нужны дополнительные две пары глаз.       — Сколько у нас ещё времени?       — Чуть больше часа, наверное, а может меньше, — отчеканил, бегло изучая интересующие зоны.       — Хорошо. — Резко, как позволяли силы, оттолкнулась назад и со шлепком повернулась, восседая сверху, к Пятому спиной. — Успею помыться и доготовить ужин.       — Я не для бытовухи время выбивал...       — Помолчи и дай мне тебе отомстить, — стараясь в грозность, выдала Ингрид, вздыхая и хватаясь за податливые острые коленки.       — Нежности мне не стоит ждать?       — И не надейся.

***

      На самом деле, Долорес не так уж сильно удивилась стопке различных сертификатов, куче налички в кошельке и наказу "купить солодовый виски". Честно говоря, она искренне порадовалась тому, что отец всё это провернул — былая страсть, значит, проснулась. А ведь родители давно ничего такого не вытворяли. Да, было, конечно, сомнительным понимать, что тебя и братьев выгоняют ради нескольких часов секса, но разве она не взрослый человек, сам не понаслышке знающий о "недотрахе"? В них же пошла.       Она замечательно провела с Фроудом и Роландом время: прошлись по различным магазинам, скупили всякой бесполезной всячины, за которую отец и слова не вякнет, сходили в кино на новенький боевик, поели попкорна и мороженого. Это действительно было здорово! Пять с половиной часов пролетели в один миг — не поняли толком, как потемнело на улице.       — Жаль родители не смогли присоединиться к нам... — с искренней тоской отозвался подросток, прижимавший к груди огромного игрушечного бегемота, которого он сам — точнее скрытый старший близнец, — выбил в тире.       — Не переживай. Я больше чем уверена, что они... отлично провели... время...       Вот что и смогло вызвать удивление, граничащее с шоком, так это вид полуголого, стоящего на балконе и курящего её вишнёвые сигареты, главы семейства. До скрипа зубов довольный, с красными щеками и такой явно жаркий, что от тела его аж пар валил. Мирно стоял себе, глядел на них, выпуская клубы дыма, и лучезарно улыбался. Эффектно, ничего не скажешь.       — Здравствуй, отец! — мигом сменил тоску на радость наивный мальчишка. А хаос внутри что-то заподозрил...       — Привет-привет.       Голова сама вжалась к плечам, когда послышался хриплый, подобный рыку, громкий отцовский голос. Да по одной улыбке можно прочитать: "Я оттрахал вашу мать так, что она стоять не сможет неделю". Вспыхнуло желание, как в молодости, вякнуть "извращенцы", швырнуть в эту усатую морду чем-нибудь, а затем просто всплакнуть от горького осознания — сама ж точно так же после интима выглядит.       — Смотри, какого милашку выиграл Ро-Ро! — Эх, Фроуд, сама невинность. Ему не было дела до человека, который всячески старался продемонстрировать своё превосходство в доме. Мальчишку волновал трофей в виде мягкого бегемота, а не матери.       — Замечательная игрушка, — усмехнулся Пятый, стряхнув пепел и затушив сигарету. — Давайте в дом, а то ужин стынет.       Глаза были готовы вывалиться из орбит и яро взывали к промывке с мылом, а мозг требовал отключить фантазию после лицезрения спины... От спины там одно название. Исполосованное месиво лучше бы подошло. И ведь не пискнул ни разу, когда решил это дело небрежно почесать.       — Ужин! — радостно воскликнул паренёк, спасительно вырубая лишние мысли. И у сестры, и у неспокойного брата.       Благо о еде не позабыли и в самом деле умудрились каким-то чудом приготовить что-то съестное. Горелое, правда, но это уже мелочи. Хорошо хоть без дополнительных ингредиентов, а то на краю тумбы виднелось какое-то странное пятно...       Всю трапезу без остановки болтал исключительно Фроуд, получавший в ответ многозначительное хмыканье или кивки. Удивительно, что в один голос — старший молчал, пытаясь переварить не еду, а собственные мысли и ощущения. Долорес молчала и сверлила Харгривза пристальным взглядом. Этот демон даже не старался скрыть за одеждой следы от зубов, покрытые тёмной кровавой коркой. И в самом деле наслаждался своим превосходством, откровенно плюя на мнение остальных членов семьи. А ещё Дол надеялась, что к столу подойдет и мать, но, увы, по чужой сальной улыбочке догадалась — явится не скоро. Сердце с тоской и болью сжималось от очередных мутных фантазий, в которых несчастная матушка валялась в постели без сознания или же без сил затонула в ванной. Уж слишком долго её не было.       — Было очень вкусно! — не важно, что близнецы по своей природе не понимали действительного значения "вкусно", но не поблагодарить за еду сочли бы грубостью и проявлением невоспитанности.       — Будьте добры, поставьте и мою тарелку в машину, — попросил Пятый учтиво, глядя сыновьям в глаза. Эх, сама невинность их маленький апельсиновый мальчуган. А Роланд и ответить не в состоянии, хоть и желал впервые скрыться от родителя.       Кивнув, младший Харгривз-Трафэл собрал со стола посуду и принялся тыкать на кнопки великой, могучей и сильно любимой им самим посудомойки. И пока малец отвлёкся на забавную мелодию, Долорес, скрипнув стулом, села поближе и дёрнула отца за рукав какой-то здоровенной футболки, в которой, по-хорошему, могли уместиться они всей семьей.       — Ты чего сделал с мамой, зверюга? — прошипела она прямо в ухо, не желая привлекать внимания братьев, у которых был свой разговор.       — Ничего из такого, что ей могло не понравиться, — искренне признался Пятый, быстро и якобы мило хлопая завидными густыми ресницами.       — Брешешь, как дышишь... Можно хотя бы не выставлять всего себя такого самца напоказ? И какого чёрта ты взял мои сигареты?       — Чья бы корова мычала, принцесса. — Поморщилась от его усмешки. — Агент под номером 764. Блондинка.       — Не понимаю, о чём, а точнее о ком ты говоришь.       — Такая очаровательная и миниатюрная мисс, заставившая тебя, ведь твои ж сигареты, рассыпать пепел по новой наволочке. Такая соблазнительная особа, что использует крайне стойкие духи и не смываемую с третьего раза нюдовую помаду. Ни ты, ни уж тем более твоя мамочка такой не пользуетесь.       Быстренько всё встало на свои места. Ловко развернулось плёнкой воспоминание о последнем любовном похождении Куратора. Родители уехали к дяде на весь день, братья застряли на практике у метафизиков, а она, не желая проводить выходной в одиночестве и тоске, привела домой новенького агента. И в самом деле очаровательная и миниатюрная девица с пухлыми губами, знатным бюстом и волшебным языком. Было быстро. Было неожиданно. Было сказочно. И теперь ещё стало непонятным. Непонятным в плане того, как отец пронюхал о таких деталях. Чёрт с ними наволочками, — купит новую, — а вот откуда взял точный номер... Это уже вопрос. Но раз уж Пятый об этом упомянул, значит следовало бы прикусить язык и не считать его зверем в человеческом обличье. Ну или уже стать честной с собой и согласиться, что не так далеко она ушла от этого сомнительного статуса.       — Перестань разбрасывать вещи по всей комнате и научись всё складывать на стул, — прошептал он чуть строго, протягивая под столом маленькую визитку с данными их недавней гостьи. — И да, как будет возможность, поинтересуйся у неё, где она заказала то красное кружевное боди.       — Твою мать... позорница...       — И не говори.       То ли пробить себе лоб ладонью хотелось, то ли засмеяться в голос, но весь их диалог казался таким абсурдным и занимательным, что не отреагировать на него было проблематично. А от того, как поглядывал на неё отец — с гордостью и жалостью одновременно, — уже думала и в самом деле завопить. Но все желания сдуло ветром, полным ароматов сирени. На кухне появилась Ингрид, вид которой поражал чуть меньше, чем счастливое и нежное:       — Мои котятки вернулись!       Тысячью солнц светилась Трафэл и заметно это было даже под толстой тканевой косметической маской, патчами под глазами и на губах, под странными специальными перчаточками и носочками, и под толстым отцовским махровым халатом, утянутым под самое горло. Черт! Это выглядело в разы палевнее, чем полуголый Харгривз! Ни одни кубы геля для душа, ни один километр мыла, ни один, собака, самый вонючий парфюм не перебил бы запах тела, вытраханного во всех мыслимых и не особо позах. От неё разило Номером Пять, и далеко не Шанелевским! Завидно, блин! А ведь она всего лишь подошла и легонько чмокнула в лоб.       — Можно было и просто табличку повесить, — съязвила в шутку Долорес, приглашая присесть на свободный стул.       — Я вас встретить вышла, да чаю себе навести. Устала я за сегодня.       Ага, конечно. По глупой улыбке и гоготу в ладонь от отца ясно — сидеть эта мадам пока не в состоянии, ибо слишком больно. А змий усатый старался ведь, старался, чтоб жена его от любых касаний боль испытывала, смешанную с удовольствием. Вот только ни "усатый демон", ни его крикливая жертва не ожидали, что Фроуд, наконец-то отставший от кухонной утвари и разговоров с паникующим братом, развернется, да полезет к матери.       — Мамочка! — Послышался тяжёлый удар кулака о стол. — Без тебя было тоскливо.       — Ох блять... — вырвалось случайно с уст Куратора, хотя и догадаться не могла о дальнейших событиях.       — Обнимите маму, ей тоже было очень тоскливо без вас, — сладко протянула Ингрид и, прикрыв больное шипение, тихонько засмеялась, когда мальчишка, слишком по-хозяйски, ухватился за талию, притянул к себе и крепко обнял, прижавшись щекой к груди.       Долбанная картина кислотными красками, глядя на которую только дурак бы не понял, всё это — одна большая провокация. Эти объятия, поглаживания головы, игривые поцелуйчики в висок, норвежское воркование. Всё это было провокацией, призванной взбесить Харгривза с такой силой, что он за лицезрением семейных нежностей не заметит коварного блеска в двух парах глаз и чего-то лукавого в лисьих улыбках.       — Мальчики, — Долорес, услышав жуткий бас, тут же отсела подальше. Не хотелось мешать и попадать под горячую руку, тарабанившую по экрану смартфона под столом. — Как смотрите на то, чтобы остаться с ночевкой у дяди Клауса?       — Хм... — Ну как специально уткнулся матери подбородком в чуть раскрывшийся бюст. Прям в укус, не до конца покрытый корочкой. — Даже не знаю. Мы с Ро-Ро хотели бы провести вечер с вами. Да и дядя вряд ли...       — Он сам заедет за вами. И за сестрёнкой.       — А как же вы? Вам не будет скучно?       "Уж поверьте, мальки, не будет!" — пронеслось в трёх головах одновременно.       — Не переживай, апельсиновый, мы с мамой найдем чем заняться. А теперь пиз... — тут же закусил губы, осознав, что чуть не послал собственного сына матом куда подальше. — А теперь бегите собирать рюкзак! Клаус уже выехал.       — Славно! — И контрольный выстрел в отцовскую голову — поцелуй в кончик маминого носа и тихое, — мы любим вас.       Этот выпад напряг не только Пятого, но и Долорес, что в сполохах энергии хаоса уловила ещё и страх старшего, казалось, куда более устрашающего, брата. Роланд пытался подать сигнал. Да будь у него возможность, то давно бы сбежал. Что уж там! Он бы не заходил в дом — ощутил эту бешеную звериную энергетику от отца ещё на улице! Но он ничего не мог сделать с близнецом, который... Тоже обо всём догодался, но решил поиграть на родительских чувствах и подарить конкретно матери шанс вспомнить былое время. Фроуд Харгривз-Трафэл был тем ещё манипулятором! Весь в маму!       — Фроуд! — заголосила, вскакивая с места, Дол, ведь чертовски испугалась темных ногтей, содравших тонким слоем покрытие стола. — Бегом в спальню собирать вещи! Иначе ты... Опять балбес!       — Нет! — парнишка тут же отпрянул и убежал к себе, тихо смеясь под нос от реакции старших, а следом за ним исчезла и сестра, успевшая похлопать мать по плечу, пожелать удачи и напомнить всё же номер, по которому можно вызвонить копов.       — Что такое, мой свет? Почему ты так разозлился? — рассмеялась Ингрид, снимая с лица подсохшую маску и ослабляя халат, дабы низы его разошлись в стороны, раскрывая нагое тело. Множество меток горело на её молочной коже.       — Стерва... обожаю тебя! — рявкнул Номер Пять, вскакивая с места и, подхватив под бёдра, телепортируясь обратно с негодяйкой в спальню. Благо успел отписаться брату.