Чёрный чай

      Лёгкий, полупрозрачный пар кружился над кружкой, распространяя едва заметный аромат чёрного чая. Керамическая кружка чёрного цвета с созвездием льва в качестве рисунка, приятно грела руки, в кабинете было довольно прохладно, до отопительного сезона оставалась ещё неделя, если не две, но без свитера или горячего напитка было слишком зябко.       За окном шпарил вечерний дождь. Холодные, косые капли стрелами летели к земле, поблёскивая в свете рыжих огней фонаря. Октябрьские дожди всегда приносили странное спокойствие, в них было что-то такое, меланхолически неуловимое, что заставляло ощущать себя в состоянии близком к спячке.       На душе было непривычно спокойно, так тихо, что уже это заставляло испытывать беспокойство. Быть может, ему-то стоило радоваться этому проблеску тишины, но слишком тоскливо стало от погребального пейзажа осени.       Гоша поглядел на свой чай. В этой кружке отражалась осень, бесконечная жизнь с её победами и тяжестями, горечь от терпких листьев, смешанная со сладостью сахара. В этой кружке была целая вселенная, весь мир от глубоководных морей до глубин космоса, и он — обычный двадцати пяти летний парень, греющий руки об кружку чая, а напротив сидел и сверкал очками он — человек, обещавший ему надежду.       Док… Дмитрий Беликов — мошенник, плут и обманщик, а по совместительству его лучший, и, наверное, единственный в мире человек, с которым он мог поделиться своими проблемами. Пусть диплом у Дока и не был настоящим, но он умел располагать к себе, умел слушать или делать вид, что слушает, даже давал полезные советы.       Дмитрий всегда был олицетворением спокойствия, и, даже сейчас, с его губ не сходила приветливая полуулыбка, только это была ширма, не большее, чем отвод глаз. Психолог уже не мог не использовать её, даже когда находился один.       Гоша внимательно поглядывал за ним, ощущая, как его собственный нос похолодел. Руки намертво приклеились к кружке с созвездиями, а глаза к Доку, кажется, забывшего, что он не один.       Дмитрий был просто самим аристократизмом, отголоском позапрошлого века с его внешней причинностью и внутренней пошлостью. Он читал много книг, чтобы понять людей, в основном, конечно, классику, пожалуй, именно она и помогла ему понять. Беликов не очень хорошо разбирался в психологических терминах, но зато умудрялся видеть, что у человека на душе. Конечно, это тоже произошло не сразу.       Гоша не был его первым пациентом, но спустя три года, даже этот плут стал вести себя более профессионально, пережив один из своих чёртовых кризисов тридцати лет. Это было почти что смешно. Личная привязанность врача и пациента, которой просто не могло быть в рамках любых этических норм, всё же заставила Дмитрия иначе посмотреть на свою работу.       Но сейчас они просто пили чай в холодном кабинете, как никогда ощущая полноценную атмосферу осени. Английская хандра разлилась по телу также, как и чай «Эрл Грей» по кружкам, оставляя терпкое послевкусие.       Гоша сделал глоток, зажмурив глаза, чай всё ещё оставался достаточно горячим, он слегка драл горло, но это было не критично. По горлу устремилось обжигающее тепло, быстро распространяющееся по телу. — Ты сегодня на редкость молчалив, — заметил доктор, словно очнувшийся ото сна. — Слишком противная погода даже для того, чтобы злиться, — миролюбиво заметил пациент.       Док хмыкнул, его губы едва растянулись в подобие улыбки. Он тоже пил чай — сладкий, как конфета, Гоша действительно не понимал, как от такого количества сахара у Дмитрия ничего не слипается. — Ты тоже сегодня выглядишь слишком тихо даже для себя, — не остался в долгу Штормов. — Осенняя меланхолия. Если честно, удивлён твоему спокойствию. Ты знаешь, что осенью и весной у людей обостряются психологические проблемы, а ещё увеличивается количество случаев суицида. — Явно не в такой дождь, — отшутился Гоша. — Или ты относишь к суициду — выход на улицу? — Да уж, это и правда суицид.       За окном грохотало. Где-то, с другой стороны здания, наверняка, сверкала молния, придавая своим ярким сиянием мистический оттенок небу и тучам. Гоше нравилась молния, пожалуй, у них было много общего. Буйный нрав природы и его собственный входили в поразительное созвучие, создавая некоторую гармонию. Наверное, в Древней Греции он мог считать Зевса покровителем своего дома. — Обычно в такую погоду меня тянет разглагольствовать, — неожиданно заметил Беликов. — О Господи, даже не думай. Мне хватило прошлого раза, — простонал Гоша. Не то, чтобы ему не нравилось слушать Дмитрия, но тот мог быть занудой, почище Шелдона Купера, стоило только дать ему волю. А что до того, что психолог любил потрепаться, так он на то и психолог. — Ты просто не понимаешь, — с долей обиды отозвался невоспетый поэт нового времени. — Согласен, поэтому и не начинай. Мне было бы интересно послушать что-то, в чём я хотя бы разбираюсь. А вся эта классика, заумные книги и твоя психология — мне это ни о чём не говорит. — Тебе бы стоило заняться самообразованием, — посоветовал психолог. — Обязательно, как только уволюсь со своей дурацкой работы.       Дмитрий кивнул. На самом деле его пациенту давно стоило сменить место работы, проблемы с начальником и нездоровая среда в коллективе усугубляли его и без того непростой характер, но работа — это тебе не такси из голливудских фильмов, по щелчку пальцев не появляется. — Скорей бы уже дали отопление. У тебя в кабинете ещё ничего, но у меня дома вечером дубарь, — всё же проворчал Гоша. — А у меня своё отопление, — хмыкнул Док. — Пижон.       Они слегка улыбнулись. Беззлобные подтрунивания друг над другом — были частью их обычного общения, выходящего за рамки врач и пациент. Они долго к этому шли и сейчас пожинали плоды своей необычной дружбы.       Наверное, Гоша уже мог с чистой совестью не ходить на эти сеансы, он и так знал, что толком Док ему не поможет, но упорно гнул свою линию, наверное, потому что он сам не хотел верить в то, что у его проблемы нет нормального решения. Штормов боялся попасть на приём к тому, кто ткнул бы его лицом в суровую реальность, а с Беликовым всё было иначе. Они страдали ерундой по большому счёту. Обсуждали проблемы психа, а после перекидывались на что-то другое. Конечно, настоящие психологи так не поступают, но Дмитрий и не был никогда настоящим психологом, он, наверное, даже клятву Гиппократа никогда не давал.       Взгляд Георгия вернулся к собственной кружке. Пожалуй, этот вечер был одним из немногих, которые действительно нравились ему. Дмитрий, хоть и отвлекался на окно, чтобы бросить куда-то вдаль задумчивый или тоскливый взгляд (поди этого психолога недоделанного разбери), но в целом был тут, да и самому парню не хотелось жаловаться на уже приевшиеся вещи.       За эти три года Штормов много думал о своих проблемах, даже пытался исправить их, но пока заметных успехов не было. Он действительно не хотел снимать с себя привычную броню в виде раздражительного характера и злословия, потому что боялся оказаться без защиты как в далёкие школьные годы, но в то же время понимал, что пока он отвечает миру оскалом, мир будет скалиться на него сильнее. Это был какой-то замкнутый круг, при котором нужно было либо становиться хищником, либо жертвой, и Георгий Штормов не хотел примерять на себя ни одну из этих ролей, частично побывав в каждой. Он смотрел на Дока и не понимал, как тому удаётся быть таким спокойным, как ему удаётся быть собой. Дмитрий не был жертвой, по крайней мере, он умел давать отпор обидчикам, но не был и тем, кто прессует остальных людей — недостижимая середина, великий Дзен.       Порой Гошу посещали мысли о настоящем характере своего врача, про таких всегда говорят, что они — тёмные лошадки, и Штормов был готов спорить на что угодно, что в шкафу психолога достаточно скелетов, правда, оставалось надеяться, что они оставались там исключительно фигурально.       Раскат грома заставил их вздрогнуть, кажется и психолог, и пациент ушли в собственные мысли слишком глубоко. Им было комфортно в этом ленивом молчании, укрывающем, как плед. Такое молчание всегда было на вес золота, потому что только с определёнными людьми в молчании не было никакой неловкости.       Чёрный чай медленно остывал, но его едва различимый аромат всё ещё витал в воздухе. Теплый свет в кабинете на третьем этаже прорывал глухую темноту, а тишина, что всегда ложится на город, поглощая лишний шум, успокаивала. Как успокаивала сдержанная улыбка Дока, обращённая на незримые дали.       Осенняя мелодия убаюкивала. Желтые листья падали, накрывая влажную землю, расползалась меланхолическая атмосфера сна. Двое сидели в почти пустом кабинете, а где-то вдали гремел гром. Мир засыпал, но в этом засыпании не было ничего отчаянного или болезненного. Осень усыпляла, обещая, что всё изменится.