I'll never be him

Хенджин врывается в квартиру примерно так же, как и когда-то в сердце Сынмина - со скоростью света, совсем неожиданно. В уголках его глаз блестят кристальные слезы, в которых отражены страх, вперемешку с болью. Сердце из груди, кажется, наружу рвётся, стоит только взглянуть на подавленный вид старшего. Стараясь держать себя в руках, Мин пропускает друга в квартиру и предлагает пройти на диван в зале, чтобы обсудить все, что беспокоит того, но ответа не следует, Хван просто обхватывает хрупкое тельце младшего и сжимает со всей силы, стараясь слиться воедино. Миниатюрные ладошки Мина неуверенно ложатся на талию Хвана, параллельно поглаживая по голове или спине. На плече вибраций отдаёт надломленный, дрожащий голос, так отчаянно молящий о помощи — всхлипы и громкое шмыганье, как итог — мокрая кофта и разбитое сердце младшего. — Сынмин-и… — словно в прострации мямлит старший, он жмется ближе, сильнее, хотя, куда уже..? Его имя слетало с уст парня ещё очень много раз, прежде чем он подошёл к главному: — Она…она бросила меня…назвала уродом… — на большее не хватило сил, он отдался Киму в руки и практически ничего не видел и не слышал, еле шевелился. Младший пытается дотащить тушку друга до дивана, прилагая всевозможные усилия. Холодные слезы продолжают нескончаемым потоком литься из красивых и таких полюбившихся Сынмину глаз. Тот старается вытереть их все рукавом свиттера, но не выходит. По лицу размазаны сопли, губы искусаны до невозможного, глаза красные и опухшие, он, должно быть, выглядит ужасно, но Ким смотрит с особой нежностью и любовью, помогает избавиться от надоедливой влажности на щечках и противных соплей, прижимает ближе к себе и шепчет на ушко самые разные слова убаюкивания. Хенджин, к тому же, ещё, зараза, холодный безумно — совсем голову потерял, на дворе октябрь, а он в одном свитере по холоду шастает, без шапки, без шарфа. Постепенно истерика старшего сходит на "нет" и он со спокойным выражением лица разглядывает друга снизу: сейчас это похоже на картину маленького и плачущего ребёнка на руках матери, пытающейся покормить свое чадо. И ведь Хван и вправду умещался на руках Сынмина идеально — конечности не торчали в разные стороны, ничего не затекало, из-за неудобной позы: его голова уместилась на груди младшего, чуть приподнятая, чтобы видеть хотя-бы его подбородок, руки обхватывали талию и сжались в милый замочек за спиной, ноги поджаты под себя, так, что в принципе, он полностью на Сынмине, что тому совсем не мешает. Младший не торопит события, не собирается расспрашивать обо всем сразу, ждёт подходящего времени, ждёт, когда друг сам заговорит, ждёт столько, сколько требуется, ждёт с надеждой о том, что тот, наконец, откроет ему свою душу и скажет правду, но слова больно отпечатываются в сознании, после пятиминутной тишины: — Я люблю другого, — отчаянно донеслось снизу и Сынмин почувствовал, как напряглось тело старшего, как тот сильнее сжал его талию руками и окончательно уткнулся носом в тёплую кофту. Киму самому рыдать хочется, ведь сколько раз его сердце вот так просто, с громким треском разваливалось на части? Сколько раз он слышал от Хенджина о его безграничной любви к кому-нибудь? Ему порой кажется, что в следующий раз поджатыми губами и сведенным к переносице бровями — он не обойдется. Ведь сколько можно мучать себя бессонными ночами, безумной голодовкой и самим Хваном, так плотно прицепившемся в разуме? Каждый раз видеть его таким разбитым и отчаянным, что просто выть хочется — защитить, помочь, укрыть ото всех бед, даже самим собой готов пожертвовать ради этого глупого и ранимого ребенка. — Другого..? — для ясности переспрашивает Мин, ведь прекрасно знает, что его друг твёрдый бисексуал, но чистое уточнение никогда не помешает. — Другого, — приглушенно отдаётся по груди и Сынмин обречённо выдыхает, вызывая удивление со стороны. — П-прости, — он запинается, понимая, что сейчас совершил необдуманный и не особо правильный поступок, максимально выпрямляет осанку и пытается откашляться, — устал очень сильно, просто. Вот поэтому сил совсем нету, Хенджин, — на его лице мерцает подобие улыбки, — выглядит ничуть не лучше своего хена, и тот подозревает, что с ним явно что-то не так. Удивительно. А Ким и правда сейчас выглядит, словно побитая и измотанная собака. Кожа вдруг стала на оттенок бледнее, губу все нервно закусывает, дышит через раз, теребит кусочек ткани свиттера Хенджина. Молчание продлилось довольно долго, не сумев стерпеть такую пытку, младший попытался выбраться из под Хвана и побыть немного в одиночестве. Его кровать уже расстелена, так что, старшего он отправит спать туда, а сам ляжет на диване. — Ты куда? — глядя самым неясным взглядом, словно дите малое, Хенджин хватает край кофты друга и вцепляется в неё крепкой хваткой, выбивая из Сынмина ещё один измученный стон и заставляя опуститься на диван обратно. — Сынмин, тебе плохо? Что-то случилось? — Хенджин… — он говорит тихо, неуверенно, совсем себе несвойственно. — Что происходит? — Прошу… — его голос дрогнул, стал ещё тише, так, что даже в полной тишине, прерываемой исключительно редкими шмыганьями Хвана, он был слышен не чётко, — слезь с меня, — на этот раз Ким постарался стабилизировать голос, звучать уверенно и твёрдо; давая понять, что сейчас не до глупых расспросов и детских игр, что, вроде как, вышло не плохо, раз старший мигом слез и переселился на другой край дивана, наблюдая за другом теперь оттуда. — Ты в порядке? — чуть шмыгнув носом, спросил тот, не отрывая заинтересовано-взволнованного взгляда. — В полном, — горько усмехнувшись, ответил Ким и поднялся с нагретого места. Он обернулся на друга и указал пальцем на дверь своей комнаты: — Марш туда, спишь на моей кровати, там все расстелено, тебе нужен отдых, — как только он заметил, что ему хотят сказать что-то в отрицание, прерывает, — никаких "но"! Марш! Хвану не оставалось ничего, кроме как послушать. Пока он добирался до двери, то не сводил изучающего взгляда с младшего (ей богу, дитя малое), пытаясь заметить хоть какие-то намёки на причину сменившегося поведения, но, как полагается Хван Хенджину - безуспешно, особенно после ослепительной улыбки со стороны. Как только старший скрылся из виду, Сынмин осел на пол, прижавшись спиной к балконной двери. Ему понадобилось несколько минут, прежде чем подняться и пройти туда. Он оглядывает маленькое помещение с открытым окном и заглядывает в него. Ночное небо поистине красивое, звезды чем-то напоминают веснушки, рассыпанные на лице красивого мальчишки или юной девицы, вокруг тишина, позволяющая влиться в атмосферу полностью, слиться с ночью, погружаюсь в свой собственный мирок. Прикрыв глаза, из уст невольно зазвучали строчки любимой песни: — I hate you, I love you… — небольшая пауза, — I hate that I love you — ещё одна, — you want him you need him, — слова заменяются неосознанно, — And I'll never be him… — последняя строчка самая болючая, отдающая горькой реальностью прямо в сердце Кима, по щеке бесшумно катится одинокая слеза, оставляя влажную дорожку аж до самого подбородка. Он повторял последнюю фразу ещё несколько раз, напевая или же просто проговаривая по слогам, словно пробуя на вкус, надеясь на сладость, полностью понимая, что это горечь никогда не сменится ничем. Дверь сзади неожиданно, совсем чуть-чуть приоткрылась, заставляя Сынмина обернуться назад и лицезреть растрепанного хена с одеялом в руках. Тот подходит ближе, усаживается рядом, опрокидывая свою голову на плечо друга и накрывает одеялом, "чтобы теплее было и малыш не замёрз", вызывая неживую улыбку, какой он никогда не лицезрел. Прежде чем лицо исказилось в гримасе удивления и ужаса, вторая подлая слеза скатилась по щеке и упала прямо на ладонь Хвана. Он посмотрел в глаза младшего и увидел море боли, вперемешку с отчаянием, вызванные непонятными для него причинами. — Почему ты плачешь, Сынмин? — его рука тянется к щеке друга, в попытке вытереть слезу, но ладонь перехватывают, не позволяя совершить затеянное. Застывший ужас отразился на лице и он чуть приоткрыл рот, чтобы начать что-то шептать. Его прерывают. Вновь. — Зачем ты пришёл? Разве не хочешь спать? — загадочно разглядывая небо шептал Ким. Его дыхание было равномерным, но горячие слезы не переставали скапливаться в уголках глаз и падать на поверхность. — Ты любишь кого-то? — игнорируя ненужные фразы со стороны, Хенджин решил задать единственный волнующий его на данный момент вопрос. Он заглянул на глубину этих карих глаз, трепетно ожидая ответа. Молчание затягивалось уже настолько долго, что старший отчаялся и, уже было готов был вернуться в тёплую кроватку и попытаться заснуть, как услышал тихое: — Люблю, — стараясь избавиться от ненужной влаги на лице, ответил Ким. Одно слово далось ему огромным трудом и ужасной болью в подсознании и сердце; звучал он настолько жалко, что, наверное, над ним просто бы посмеялись, были бы тут посторонние. Но Хенджин лишь воодушевленно закивал, желая услышать продолжение. Хоть немножко слов из уст друга. Хоть чуть-чуть. — Люблю, очень люблю, — как же бесит этот бесконечный поток слез; сколько бы Ким не пытался, остановить их — не выходит, поэтому он откидывает эту идею и прижимается к своим коленям и слыша тихое цоканье хена. — Я настолько его люблю, что готов пойти на любые пожертвования. Готов себя отдать, лишь бы ему хорошо было, — голос дрожал, плач уже не был тихими всхлипами, а горькими усмешками и шмыганьем. — Каждый раз, когда вижу его слезы, мне самому рыдать хочется, мне так тяжело, хочется защитить его ото всех бед, лишь бы он в порядке был, — он не сдерживает себя больше, сил не осталось, падает в объятия старшего, рыдая в голос и жмется сильнее, желает почувствовать хоть на мгновенье себя защищённым. — Сынмин-и, ему с тобой так повезло, — стараясь хоть немного подбодрить младшего, он лепечет разные комплименты, которые приводят к ещё более сильному плачу. — Ну что такое? — звучит измученно. — Почему ты плачешь? — Да потому-что я вообще не сдался ему! — он кричит это со всей болью, которая копилась долгое время, так, что Хенджина передергивает на момент, так, что он начинает чувствовать что-то странное, совсем ему непонятное. — Почему ты так думаешь? — Ким пытается выбраться из объятий и сбежать куда-нибудь, лишь бы хоть немного отдохнуть от присутствия объекта своего воздыхания и всех проблем, но хватка Джина становится только сильнее, он чуть приподнимает Сынмина выше, чтобы было удобнее, прижимает к себе со всей любовью и всем трепетом. Так, как это всегда делал Сынмин, когда было плохо, когда только он один был поддержкой и опорой, когда только он один смотрел со всей нежностью и лаской, внимательно выслушивая каждое слово, произнесенное им. — Пусти! Пусти меня немедленно, Хенджин! — маленькие кулачки слабо бьют по плечам и груди, стараясь "образумить", но от этих действий Хван умиляется и целует в макушку своего "взрослого" Минни. — Прошу, перестань это делать! Не трогай меня, не прикасайся! Отойди! — голос совсем охрип, Мин бьётся в безумной истерике, ведь это первый раз, когда его настоящие чувства выходят наружу, да ещё и тому, кто является их генератором. Он совсем не осознает, что сейчас происходит, совсем не осознает, что говорит и вообще делает. Его разум отключен, сейчас все в руках исключительно чувств и знатока этого дела - сердца. — Я не нужен тебе! Не нужен, хен! Зачем ты здесь? Почему..? — его голос потихоньку понижается, но слезы до сих пор бешено капают на свиттер Хвана. — Почему ты не с тем кого любишь? Зачем ты делаешь мне больно? — последнее предложение он старается как можно более невнятно произнести, в самую грудь, надеясь, что оно останется незамеченным,но Хенджин все слышал, даже более чем прекрасно. — Почему ты так считаешь, Минни? Я пытаюсь помочь тебе, — он шепчет это в макушку друга и поглаживает его спину. — Мне тоже нелегко, понимаешь? Я так сильно люблю одного человека, что так же, как и ты, не могу видеть его слезы, безумно хочу вот так прижимать к себе и больше не отпускать, чтобы знать, что он в полной безопасности, понимаешь? Мы с тобой в чем-то похожи, не правда ли? — Почему ты не с ним сейчас? Зачем ты делаешь ему больно? Вдруг, он тоже хочет вот так делать с тобой, а? — Мин шмыгает носом и продолжает шептать куда-то в свиттер. — Я с ним, я с ним сейчас, — он широко и счастливо улыбается, понимая, что, наконец, сумел признаться, хоть и не совсем прямо. Его улыбка становится ещё шире, словно у чеширского кота, когда младший поднимает свои заплаканные глазки и неверяще смотрит на него, словно преданный щенок. — Я с ним и, пока-что, полностью уверен в том, что он под защитой. — Хен..? — Ты же не глупенький мальчик, Минни? — Хен, ну тут ведь никого, кроме нас, — озадаченно спросил он и аккуратно выпутался из объятий, мило потирая нос и свои прелестные глазки; смотрит совсем непонимающе. — Нет, вот скажи мне, Сынмин-а, почему ты такой глупенький? — младший все ещё сидел напряжённый и в полном недоумении, а Хенджин приглушенно рассмеялся. — Я люблю тебя.