hundreds of snakes in bed (but only one in the head)

Змеи выползают отовсюду. Из каждого угла, из-под кровати, из щели, казалось бы, наглухо закрытого шкафа, по ножкам на кровать забираются, обвивают и шипят на ухо, что спасения не найти, ведь от них не убежать, ни одного заклинания не найти, чтобы избавиться. Любая палочка сама из рук выскользнет, сломается, возможно, загорится прямо в руках, потому что все в его Вселенной по ночам принадлежит и подчиняется только змеям. Юнги липким страхом окутывает, он цепляется вспотевшими ладонями за подушку, простыни, одеяло — за все, что попадается, вертит головой так отчаянно и быстро, что она начинает раскалываться. Он отчетливо чувствует, как змеи на его теле устраиваются, вьются вокруг ног, покусывают кожу, метят, чтобы все знали, что Мин Юнги, всеми любимый староста Когтеврана, с позором сдался. Неприличный для достаточно теплой в этом году осени ветер бьет в окно, словно выбить его пытается, разбудить, вытащить Юнги из цепких лап, но он его только на задворках сознания слышит, корит себя за то, что оказался не таким уж и примером для подражания, коим его зовут даже те преподаватели, которых он вообще впервые видит. Он не спит — бредит, потому что ощущает, как со лба капли холодные стекают, знает, что никого, кроме соседа, в комнате попросту быть не может, но все равно задыхается, скручивается, перевернувшись на бок, прижимает руки к животу, пытаясь унять как всегда не вовремя залетевших целым табуном бабочек. «Ты знаешь, что не очень вежливо засматриваться на людей, Мин Юнги?», — пробивает голову, и он от накатившего гнета, кажется, отключается на пару мгновений. «Не получилось приготовить зелье, Мин Юнги?», — мелкая тряска проходит по всему телу. «Уверен, что вы продуете в Квиддич даже Пуффендую, Мин Юнги», — и следом громкий, ядовитый смех. «Мин Юнги», — отпечатывается чужим оцепеняющим голосом, штампом на лбу ставится, — «Сладкий мальчик Мин Юнги». В какой-то момент Юнги потерял смысл и своего имени, и фамилии, потому что они уже эхом беспрестанно в ушах отдаваться начали, от стен извилистых коридоров отпрыгивали, превращались в лезвия и находили свой конечный пункт прямо посередине его груди. И даже эти чертовы змеи, количество которых с каждой секундой растет, не перестают шипеть его имя и это ненавистное: «сладкий мальчик». Для своего факультета Юнги опора, бесконечная поддержка, к нему всегда первому идут по любого содержания вопросам, советуются, стараются не упустить ни одного момента, когда его можно выловить и поговорить. Он устраивает каждую пятницу сбор в гостиной Когтеврана, дожидается каждого ученика, весь вечер рассказывает вычитанные за неделю в газетах новости, которые те могли упустить, помогает с домашними заданиями младшекурсникам, потому что те пока еще растеряны, рассказывает захватывающие истории об основателях Хогвартса, о тех, кто после стал Легендой, и его с замиранием сердца слушают, перебивать не смеют, помечают в блокнотах, если появляются вопросы, чтобы задать лишь после, чтобы не отвлекать его от заданного темпа. Все это остается где-то позади, потому что прямо сейчас Мин Юнги, гордость нынешнего поколения студентов, мечется по кровати, практически бросая веру в то, что змеи его однажды оставят в покое. Юнги из-за пелены толстой разобрать не может, что происходит, только слышит скрип соседней кровати, тяжелый вздох и тихо произнесенное после: «Анапнео». Его отпускает медленно, он расслабляется, не улавливая больше настырного со всех сторон шипения, проводит рукой по своему запястью, снова не находя никаких признаков того, что ему их действительно наяву сдавливали, и поворачивает голову вбок, сонно моргая. — Что на этот раз? — Намджун, устраиваясь поудобнее, садится на пол перед его кроватью. — Все то же, — вымученно отвечает Юнги, позволяя ему взять себя за руку, — Мне кажется, я скоро сам превращусь в змею, слишком уж много их стало в моей жизни, не находишь? — пытается отшутится, но выходит, если честно, совсем паршиво. — Это ненормально, Юнги, — в голосе непривычные для когтевранца нотки стали, — Я отведу тебя к врачу после завтрака, с этим нужно что-то делать. Юнги соглашается в очередной раз и засыпает благодаря тому, что пересчитывает количество раз, когда он обещал сделать это. Намджун знает, что тот снова найдет тысячи отговорок, лишь бы не идти, но ему правда хочется верить, что однажды Юнги все же решит ослабить свое упрямство. Ему оно совершенно не идет, хотя и во многом помогает. Утро Юнги, на удивление, встречает без треска в голове, что с самого начала задает позитивный настрой, хоть он и хмурится, не находя в комнате Намджуна. Он всегда обычно дожидается его пробуждения и ходит в душ едва ли не на рассвете, так что отсутствие чужого привычного: «Как себя чувствуешь?» немного тревожит. Юнги улыбается своему факультету, когда заходит в столовую, ненадолго заглядываясь на то, в каком сегодня все хорошем расположении духа, и про себя думает, что все его старания стоят этого родного потока приглушенной радости. Он здоровается с Тэхеном, который его останавливает и так и норовит довести до громкого смеха своими едкими шуточками, и старается не обращать внимания на нескольких знакомых гриффиндорцев, бурящих в нем дыру насквозь. Они оба привыкли к тому, что далеко не все одобряют его тесную дружбу со слизеринцем, и постепенно вместе нашли нужные точки, на которые требуется сделать упор, чтобы хоть немного, но сгладить ярое: «против». Тэхен нехотя согласился не доставать всех подряд, а Юнги пришлось провести с десяток «воспитательных» бесед о том, что нужно не опираться на предрассудки и уважать все факультеты одинаково. — Ты бы видел его лицо, — сквозь слезы хрипит Тэхен, хлопая его по плечу, — Клянусь, еще немного, и все бы взорвалось от его злости. Он пародирует лицо профессора по зельеварению, пока Юнги хихикает в ладошку, все еще не до конца понимая, почему ему или не дали медаль за самое больше количество проделок, или не исключили. Тэхен второй по успеваемости, видимо, поэтому ему всегда с редкими исключениями делают поблажки: потерять такого, как он, студента, для Хогвартса немыслимо. — Стоит ли мне сказать, что я ничуть не удивлен? — мягко произносит Юнги, — Мне просто интересно, наскучит ли тебе когда-нибудь это, — он прыскает, получая в ответ уверенное: «Нет», и прощается с Тэхеном, обещая на днях выйти с ним на прогулку. Юнги облегченно выдыхает, находя взглядом Намджуна, сидящего почти у самого края, пару раз тормозит, чтобы перекинуться несколькими фразами с другими когтевранцами, и, закончив свой утренний ритуал, падает на пустующее рядом место. Джун немного растерян, и у Юнги какое-то время уходит на то, чтобы подобрать наиболее уместные вопросы, ни один из которых по итогу таковым не оказывается, так что он, печально хмыкнув, бросает скомканное: — Все в порядке? — и хмурится, потому что ответа не следует, — Эй! Ты куда пропал? — Что? — безучастно отвечает Намджун, всего на мгновение встречаясь с ним глазами, — Я в норме, просто.. «Просто этот слизеринец опять каким-то образом чуть тебя не выставил дурачком, и мне пришлось все утро это разгребать, чтобы ты вновь ни о чем не догадался и лишний раз не переживал» — Сон плохой приснился, вышел пройтись и подумал, что ближе будет сразу сюда прийти, чем тащиться в нашу комнату, — такой ответ Юнги устраивает, и он, хмыкнув, придвигает к себе тарелку с завтраком. «Игнорировать. Игнорировать. Игнорировать», — повторяет мысленно Юнги и незаметно скалится. Ему нельзя устраивать пустые споры и закатывать истерики, потому что он — лицо Когтеврана, которое нельзя запятнать мимолетной (постоянно сидящей внутри) тревогой. Намджун перекладывает ему в тарелку половину своей порции, точно это займет его внимание и не даст сорваться, напоминает, что змеи его времени не стоят, но от этого эффекта — ноль. Чужой говорящий его имя голос Юнги под кожу лезет, покрывает жирным слоем мазута, отчего хочется расчесать все части тела до крови. Чимин улыбается обворожительно, прокашливается, привлекая к себе все внимание, и вот уже очередной шквал позора виднеется на низком старте, но Юнги отводит взгляд от него вправо и так сильно хочет всего на минуту, на несколько секунд стать слизеринцем, чтобы гадко рассмеяться: Тэхен что-то задумал. У него во взгляде мелькает излюбленная когтевранцем хитрость, он подмигивает, кивая вниз. Юнги, понимая намек, опускается якобы для того, чтобы поднять «случайно» упавшую на пол вилку, и едва не давится лезущим наружу хохотом, когда замечает у слизеринца в руке палочку. Они с Чимином лучшие друзья, вообще-то, и каждый без сомнения подтвердит, что Тэхен ради него жизнью рискнет и, если понадобится, вовсе ее отдаст, потому что ближе нет никого, их дружба, кажется, замком скреплена, но разве маленькая шалость сможет это все перечеркнуть? Тэхен делает это не потому, что хочет насолить Чимину или обрадовать Юнги. Ему просто скучно, проблем после не хочется, и лучший друг — отличный вариант, которому он, к слову, все еще не отомстил за вчерашнюю «подставу» на паре по травологии, когда тот свалил все на Тэхена, будто бы он перепутал название растения с «Инсендио» и едва не спалил все вокруг. — Мин Юнги, — громко зовет Чимин и ухмыляется, — Это правда, что вчера тебя в уборной видели целу.. — Силенцио, — шепчет Тэхен, сразу же после пряча палочку под мантией, — Ну? Что там дальше? Намджуну хочется расцеловать Тэхена, который невинно хлопает ресницами и, не унимаясь, продолжает настойчиво требовать концовку этой наверняка интересной истории, ему нравятся змеи Тэхена, они, в основном, не ядовитые, скрытные, самые опасные из возможных, такие, что уважение само по себе появляется, даже если долго и упорно это отрицать. Чимин мычит, опускаясь на свое место под общий смех, и кидает яростный взгляд на Тэхена, который только пожимает плечами, мол, не хочешь, не говори, и принимается дальше ковыряться в тарелке. День определенно выходит на первое место в рейтинге лучших за последние две недели. Юнги только отмахивается на то, что Намджун, знающий его лучше остальных, часто заводит разговор о том, что у него прослеживаются все чаще повадки слизеринца, и сейчас единожды позволяет себе с этим согласиться, потому что наблюдать за тем, как позорится Пак Чимин, приятно до покалывания в кончиках пальцев. У них снова неоговоренная война ведется, Юнги забывает про еду, когда замечает засевшую на дне чужих зрачков еще более, чем они сами, черную обиду, ниточкой тянет ее к себе, чтобы навсегда это ощущение победы сохранить, улыбается широко и одними губами по слогам произносит: «Про-е-бал». И хоть что-то ломается внутри, Юнги все равно совсем чуть-чуть меньше, но горд. Выходные проходят довольно скучно: Намджун целыми днями пропадает в библиотеке, никак не соглашаясь с тем, что итак достаточно подготовлен к тесту по защите от темных искусств, и Юнги вынужден бездумно листать новостную ленту в поисках хотя бы одной статьи, которая им еще не прочитана. Тренировка по Квиддичу перенесена, потому что Тэхен слезно просил поменяться местами, оправдываясь тем, что в расписании произошли какие-то изменения, теперь в понедельник слизеринцы могут не успеть на нее попасть, и шанс провести время с ним тоже сходит на нет. Юнги проводит взглядом по своим и Джуна книгам, не натыкаясь на какую-нибудь новую, и решает сходить в буфет, чтобы успокоить урчащий живот. Он сразу подмечает то, что эльфы немного раздражены, но решает не доставать их расспросами, пока они, вроде как понемногу приходя в себя, упаковывают ему сладости. До него доходит, в чем дело, когда он, попрощавшись, разворачивается к столикам. Чимин выглядит подавленным. Юнги прогоняет снующие в сознании мысли о том, что это может быть из-за их недавней перепалки, но беспокойство внутри все же берет верх, и он, насупившись, плетется к дальнему столику. — Оу, — вылетает, как только он садится на стул напротив, — Что произошло? Рука Чимина заметно увеличилась в размерах, и это не из-за повязки, во множество слоев обмотанной вокруг. Юнги скользит глазами по ткани, морщась от проступивших на ней красных пятен, и нисколько не расстраивается, когда слизеринец ему не отвечает: это обычное их, если можно так сказать, общение. — Я в детстве руку ломал, — бурчит Юнги, запихивая в рот кусок булочки с маком, — Жуть как больно было, — он тычет пальцем в повязку, отчего его «собеседник» шипит, — Да, да, вот именно так. Сочувствую. — Чего ты ко мне прикопался, Мин Юнги? Упал на тренировке, — раздраженно выплевывает Чимин, — Тебе заняться больше нечем? — Ты прав, абсолютно нечем, — спокойно отвечает, смачивая горло апельсиновым соком, — Скажи честно, — придвигается ближе, значительно сокращая расстояние между их лицами, — Тебе настолько нравится мое имя? Почему ты пихаешь его в каждое свое предложение? Если быть совсем уж честным, Чимин и сам этого объяснить не может. Он просто чувствует, что нужно неизменно уточнять, к кому именно он обращается, даже если это лежит на поверхности. Будто это уже ставшее чем-то повседневным и капельку родным: «Мин Юнги» — то, без чего любой день пойдет наперекосяк. Слизеринец, хоть и отменно хорошо скрывает, все же немного пугается, потому что даже перед тем, как заснуть, необходимо пару раз чужое имя у себя в голове прокрутить. Юнги действительно хорош, это уже как доказанный факт, который Чимину отрицать незачем, хоть он и вряд ли однажды произнесет это вслух. Просто его эта идеальность раздражает, хочется ее хоть чуть-чуть принизить. Когтевранца только самый ленивый не заваливает комплиментами, все к нему тянутся, флиртуют, все внимание себе забирают, а Чимин остается, как всегда, ни с чем. Дело совершенно не в самом Юнги. Чимин это себе повторяет за завтраком, обедом и ужином, как мантру, чтобы случайно не поверить. Дело в том, что из-за всего этого, как выразился бы Тэхен, дерьма меняется отношение Юнги. Он становится все более духовно высоким, в какой-то степени надменным и взрослым, а Чимину это не нравится ни под каким углом. Если раньше когтевранец смущался, морщил нос и в большинстве случаев сбегал от острых реплик Чимина, то сейчас вполне может дать отпор, съязвить даже похлеще и даже не растеряться. Сильнее всего слизеринца беспокоит то, что Юнги перестает быть тем, за кем нужно присматривать, потому что последняя связующая их ниточка натягивается слишком остро. То, что никаких плохих сплетен, хотя его персона одна из самых обсуждаемых, не возникало за последний год ни разу из-за того, что они, даже не сдвинувшись со старта, тут же предотвращались Чимином, Юнги знать вовсе не обязательно, как и то, что это парень именно с Когтеврана не так давно испортил его зелье, прозвище «сладкий мальчик» он получил от слизеринца по той причине, что не настолько влиятельные гриффиндорцы чуть не привили «подлиза», а подтрунивания насчет победы Пуффендуя были не больше, чем единственно возможным толчком, потому что Чимин видел, как те тренируются, и команде Юнги действительно неплохо было бы подтянуть свои навыки. Желчью плюется слизеринец не из-за того, конечно, что Юнги и вправду засмотрелся на Тэхена, который в ответ только рад позаигрывать, и в нем закралась зависть, все намного проще: это действительно невежливо. И пусть Тэхен хоть сто раз еще повторит, что это полнейшая чушь, потому что какая вообще к черту невежливость, когда он и Юнги — хорошие друзья, Чимин все равно остается верен своему разуму, который по итогу тоже плюет на него, разворачивается и уходит прочь, стоит когтевранцу напротив облизать губы. Дело совсем плохо. Чимин, кажется, заболел: температура не меньше тридцати девяти градусов. — Змейка, — напевает Юнги, щелкая перед его лицом пальцами, — Ты тут? — Куда же денусь с такой травмой, — стонет слизеринец, вспоминая о том, что у него, вообще-то болит рука. Юнги, вдруг начиная смеяться, оплевывает его крошками, с набитым ртом пытается извиниться, но, поняв, что так ничего не выйдет, поднимает вверх указательный палец, отчего смех усиливается, потому что у Чимина в кучку собираются глаза, запивает все, что успел затолкать в рот, остатками сока и, прочистив горло, искренне, вроде, говорит: «Я не специально, прости». — Знаешь что, Мин Юнги? — с перебоями в голосе начинает слизеринец, и на этом его речь заканчивается, потому что у кое-кого настроение слишком хорошее, а у него во рту вдруг оказывается впихнутая чужими руками булочка. Булочка со сраным маком. Гребаным маком, на который у Чимина аллергия. Иногда, в силу того, что не может вспомнить, когда это началось, Чимин думает, что аллергия у него на мак только потому, что его безмерно обожает Юнги. Его организм с явным упрямством отторгает все, что может нравится когтевранцу, особенно эти семена, которые даже глотать не нужно — подержать несколько секунд во рту. Кожа на ладонях, щеках и, вообще-то, всем теле горит, покрывается мелкими крапинками, и слизеринец сжимает зубы, сдерживая порывы облегчить боль и почесаться. — Господи.. Боже, какой же я забывчивый в последнее время, — совсем рядом тараторит Юнги, смачивая тряпку прохладной водой. У когтевранца трясутся руки, он старается как можно мягче дотрагиваться марлей до лица Чимина, который фокусируется на своем отражении и даже в такой момент пытается выстоять и не завыть. Юнги вокруг него мельтешит, не перестает извиняться и говорит: «Молодец, змейка, терпи», и Чимин почти разбито смеется, потому что вся боль уходит на второй план, а сосредоточиться в итоге выходит только на чужих касаниях, обращенных только к нему одному. — Я отведу тебя в лечебное крыло, — смущенно говорит Юнги, надеясь, что слизеринец не такой упертый, как он сам. Сил отпираться нет, и Чимин, закинув руку на плечо Юнги, поддерживающего его за талию, решает, что разберется со своим долбанным выскакивающим сердцем как-нибудь в другой раз. Сомнения в том, что такая забота со стороны когтевранца только из-за того, что это особенность вложенной в него родителями черты характера, влетает в голову практически сразу, разбивает там все на мелкие осколки и оседает чужим дыханием. Мин Юнги очень, очень красивый. — Вот это парочка! — весело произносит рыжий парень, еще больше радуясь незамедлительной реакции собравшихся вокруг него людей. — Рот закрой, — рявкает Чимин, поворачивая голову в сторону гриффиндорца, — У вашего факультета манер еще меньше, чем у нашего. Последнее, что волнует слизеринца — чужое мнение, тем более — мнение студента Гриффиндора, но сейчас это направлено не только в его сторону, по большей части «шутка» для Юнги, которого в таком виде и с этим человеком увидеть никто не ожидал. От этого у Чимина кровь начинает бурлить, вздымается часто грудь и спирает дыхание. Юнги наверняка стыдно стоять рядом с ним, и в этом виноват лишь он сам. — У меня несколько вопросов, — ошарашено говорит Джун из-за спины и, посмотрев на них еще некоторое время, добавляет: — Но их, кажется, лучше задать позже. Юнги его благодарит и спешит поскорее убраться от мажущих по ним взглядов подальше. У него краснеют щеки, потому что Чимин не отводит взгляда, удивленно рассматривая когтевранца и то, как он гордо ухмыляется, когда перед ними появляется очередной тайный проход. Слизеринец думает, что для Юнги это — средство защиты, что решает сократить путь, рискуя быть пойманным, только для того, чтобы не натыкаться на сплошь и рядом под ногами стелющиеся колкости от студентов, каждый из которых, кажется, считает своим долгом отпустить комментарий по поводу их непривычной близости. Иначе и быть не может, потому что Пак Чимин — тот, кого Мин Юнги ненавидит больше всех во Вселенной, и молчание в ответ на вопрос, который, вообще-то, так и не слетел с губ слизеринца, позволяет ему поставить рядом с этим утверждением жирную зеленую галочку. Они проходят через несколько разветвленных туннелей, и Чимин приходит к выводу, что Юнги бывает в них довольно часто, потому что тот ни разу не сомневается в правильности поворотов. Ему хочется спросить о причинах, ведь все в Хогвартсе знают, что когтевранец не слишком любит находится в одиночестве, и он почти делает это, но в голове загорается яркая красная кнопка «стоп», и Чимин осекается. Он — последний человек, который может расспрашивать об этом (и первый в числе тех, кому Юнги хотел бы ответить). Юнги не отходит от Чимина до самого вечера. У него немного кружится голова, потому что это — первый раз, когда он (не) вынужденно остается с ним на столь долгий промежуток времени, но поднять себя с дивана в общем зале и уйти кажется непосильной задачей, и потому единственным вариантом остается ждать, пока слизеринец сам об этом попросит. Это, конечно, очень вряд ли: тихое сопение сбоку проходится по телу разрядами тока, и все, о чем остается думать — как более деликатно разбудить и намекнуть на то, что время переваливает за полночь, а они оба могут получить за то, что все еще не разошлись по комнатам. Когтевранец весь день, на протяжении которого Чимин успел шутливо пожаловаться всем сокурсникам на то, что его «отравили», стойко выносит все укоризненные взгляды, в основном, гриффиндорцев, которых, как остальных, идея близости этих двоих не забавляет совершенно, и, даже несмотря на это, чувствует себя относительно спокойно. Они перекидываются всего парой фраз, каждый думает о чем-то своем, но Юнги отчего-то кажется, что об одном и том же. «Что-то изменилось» Под вечер Юнги замечает прибавление на полках с книгами и берет одну из них, но прочитать и десяти страниц не выходит, потому что лезущий со своим: «Я тоже хочу!» Чимин придвигается слишком близко, по привычке закидывая руку вдоль спинки дивана и совершенно забывая о том, что так, получается, приобнимает когтевранца. Зал почти пустеет, когда на часах показывает ровно девять вечера, Чимин воодушевленно дает наставления двум подошедшим слизеринцам-младшекурсникам, а Юнги вступает в небольшую перепалку. В ответ на слишком возмущенный тон гриффиндорца, которого точно подослали узнать, что происходит и почему староста Когтеврана «водится с этим змеем», Юнги строго заводит длинную речь о том, что им не стоит интересоваться тем, что их не касается. От него ускользает то, как Чимин прислушивается и улыбается краешком губ, конечно, только из-за шутки младшекурсника. — Сколько времени? — хрипло спрашивает Чимин, потирая глаза. — Около часа, — в полудреме отвечает Юнги, причмокивая губами, — Спи, змейка, и мне не мешай. — С ума сошел? — слизеринец встряхивает его за плечи, поджимая под себя ноги, — Ты не отмоешься, если тебя со мной с утра здесь обнаружат. — Плевать, — голос сходит до едва слышимого шепота, — Не думаю, что тебя это вообще заботит. Хочешь — вали. Нисколько. Чимина это совсем не заботит, и именно поэтому он фыркает, встает на ноги и становится перед Юнги, скрещивая на груди руки. Он уже собирается уйти в спальню, оставив когтевранца наедине с каминным треском, забраться под одеяло и сладко заснуть, ни разу не подумав о том, что оставил его совершенно одного. И вот Чимин делает первый шаг (правда, почему-то не в ту сторону), наклоняется к чужому лицу (чтобы в очередной раз убедиться, что ничего не чувствует), смахивает со лба Юнги челку (на одну причину уйти становится меньше) и окончательно теряется вместе с собственным пульсом. — Ты такой странный, Мин Юнги, — скрипом отдается от стен, — И почему тебя все так любят? Потому что у Юнги невидимо проступающие веснушки и очаровательное выражение лица во время сна. Потому что к нему хочется притронуться, хоть и совершенно ясно, что от этого на пальцах останутся ожоги. Потому что у него аккуратный носик и губы, которые созданы только для того, чтобы их без остановки целовали двадцать четыре часа в сутки. Потому что он вежливый и понимающий, никогда не отказывает в помощи и всегда находит нужные слова. Потому что у Юнги отменное чувство юмора, так красиво сочетающееся со внешним спокойствием, и очень заразительный смех. Потому что Чимин это все придумывает за одно мгновение и понимает, что такие причины не подходят никому, кроме него, и из-за этого, испугавшись, отшатывается назад. — Не вернешься в свою кроватку — мне придется обнимать тебя всю ночь, — и Чимину кажется, что этим он сам себя и прикончил, — Не могу спать, не вжимая во что-нибудь свое чудесное тельце, такая уж привычка. Юнги вскакивает с дивана так быстро, что у него подкашиваются ноги, кидает быстрый гневный взгляд на смеющегося ему вслед Чимина и тяжело дышит даже тогда, когда, на цыпочках прокравшись в их с Намджуном комнату и переодевшись, падает на кровать. У него в голове — вакуум, и в самом центре огромная табличка, где коряво нацарапаны слова слизеринца, и Юнги ругает себя за то, что из них вычленить может только «вжимая.. тело.. вжимая.. во что-нибудь.. вжимая..». Когтевранец задерживает дыхание, когда в голове появляются картинки, которые кажутся чем-то запретным, отворачивается к стене, будто Намджун, даже если проснется, сможет даже спросонья все по его глазам прочитать. Змеи этой ночью не появляются. Только самая скользкая из них заставляет Юнги чувствовать себя полностью обнаженным. Чимин шепчет на ухо кошмарно неприличные фразочки, от которых конечности сводит, опускается ниже, смазано целует в ямку над ключицей, а когтевранец плавится, обмякает в его руках, сомневаясь в том, не наложили ли на него заклинание, ведь так правильно себя чувствовать под Чимином иронично неправильно. Рука слизеринца вверх по чужому бедру скользит, цепляет край шорт, и Чимин отпускает в своей манере шутку по поводу рисунка на них, а у Юнги даже от этого голову сносит, потому что у того в голосе ничего, кроме возбуждения и того, что, вроде как, любовью зовется. Им этого делать нельзя, нужно остановится, прекратить друг из друга выбивать томные стоны, Юнги это понимает и просит еще. Чимином насладиться невозможно, он каждую секунду иначе ощущается, мешает грубость, от которой у Юнги глаза закатываются, с нежностью необъятной, заливает все это внутрь и до исступления доводит, так, что когтевранец едва ли на крик не срывается. Далеко они не заходят — только касания, поцелуи и шепот имен друг друга в темноту. Юнги понимает, что если их вдруг прервут, то у него вряд ли получится не использовать запретные заклинания, и оттого еще сильнее адреналином пропитывается, каждой клеточкой пытается к Чимину прикоснуться, всего его себе забрать, сорвать каждый замок и не выпустить оттуда, куда тот змеей незаметно прополз. Оказывается, лицо слизеринца, очертания которого можно разглядеть только благодаря лунному свету — самое прекрасное, что Юнги в своей жизни видел. Такое нельзя никому показывать. Такое нужно сохранить один раз и навсегда в памяти так глубоко, чтобы в отчаянии вспоминать, цепляться и с помощью этого воспоминания выбираться. «Я так сильно хочу тебя, Мин Юнги», — отчетливо слышит когтевранец, когда чувствует, как Чимин рукой обхватывает его член, проходится языком по шее и с ухмылкой добавляет: «Мой и вправду сладкий мальчик». — Блять, — вскрикивает Юнги, подрываясь с кровати, и мысленно просит когда-то пугающих змей к нему вернуться. — Даже знать не хочу, — говорит косящийся на него Джун и ложится обратно на подушку. Юнги шлепает себя несколько раз по щекам, закидывая на плечо полотенце, останавливается в дверном проеме, не решаясь спросить, и все же так и уходит без ответов: сомневается, хочет ли знать причины того, что когтевранец смеется в ладошку и смотрит так, будто Юнги стонал змеиное имя не только во сне. Когда они входят в столовую, Юнги опускает глаза в пол, чтобы не найти взглядом свой самый страшный ночной кошмар, от которого до сих пор вяжет на языке, пропускает мимо ушей приветствия, слыша вместо них только последнюю фразу слизеринца, и всерьез подумывает о том, не отчислиться ли ему из Хогвартса: настолько давит им одним придуманная напряженная атмосфера. — Ночка тяжелая была? — ехидно спрашивает Тэхен, отодвигая от себя врезавшегося в него когтевранца. У Юнги все клеточки мозга в одно мгновение отмирают, кожа толстой защитной корочкой покрывается, он пятится назад, представляет на секунду, что всем известно, чем они с Чимином этой ночью занимались, но одергивает себя: это был только сон, а значит, бояться нечего. Когтевранец натягивает улыбку, заводя руки за спину, и уверяет Тэхена, что все в полном порядке, просто немного замечтался. И ловит себя на мысли, что ни слухи, ни прежний страх оказаться неидеальным почему-то сходят в списке важных вещей на несколько пунктов ниже. Слизеринец, на которого Юнги, как бы ни пытался себя отговорить, все же обращает внимание, понуро тычет вилкой в тарелку, так и не притрагиваясь к еде, и коротко отвечает на вопросы о самочувствии. Наблюдать за таким Чимином немного странно, непривычно, и зависший Юнги не сразу понимает, что тот смотрит ему в глаза. Хватает пары секунд, чтобы заметить в них сомнения, и когтевранец уже ставит себе в голове напоминание из чистого любопытства узнать, в чем дело, но Чимин растягивает губы в улыбке, Тэхен, прослеживая направление его взгляда, обреченно вздыхает, и все, кажется, возвращается в привычное русло. И сгорает в Адском пламени быстрее, чем Юнги успевает опомниться. — Мин Юнги, — тянет слизеринец, облизывая пересохшие губы. Джун ворчит что-то о том, насколько же от его выходок устал, перешептывания становятся нескольким громче, чем обычно, и когтевранец выпрямляется, настраивая себя на поток сарказма, который должен помочь ударить в ответ, но Чимин не был бы Чимином, если бы не прыгал выше своей головы, — Пойдешь со мной на свидание? Несколько преподавателей подбегают к студентке Пуффендуя, подавившейся своим завтраком, делают не слушающему их слизеринцу выговор, Тэхен впадает в ступор и, кажется, бьет Чимина по ноге, потому что тот, пихнув его в плечо, шипит, а Юнги не может разобрать что-то связное во фразах Джуна, который обращается то к нему, то к столу Слизерина. Юнги хочется рассмеяться, плюнуть Чимину в лицо его же ядом, убраться отсюда и не видеть его больше никогда в своей жизни, потому что слизеринец всего лишь снова шутит, а у Юнги ком в горле встает и дергаются вниз уголки губ, что вряд ли остается хоть для кого-то рядом сидящего незамеченным. Он сутулится, будто его со всей силы чем-то тяжелым ударили, сминает в кулак край мантии и выравнивает дыхание, потому что ему нельзя падать ниже, потому что он глупый, раз позволяет себе засомневаться в том, издевка ли это. Потому что черт бы его побрал влюбиться в змею. — Конечно, змейка, — сбивчиво отвечает Юнги, наклоняя голову вбок, — С тобой хоть на край Вселенной. «Сегодня. Hа заднем дворе в восемь часов вечера», — читает когтевранец с бумажки, тут же вспыхивающей в его руках, и задумывается, существует ли хоть кто-то более жестокий, чем Чимин. Слизеринец не появляется на занятиях ни на следующий день, ни через два, ни к концу учебной недели. Тэхен словно в воздухе растворяется каждый раз, когда Юнги хочет к нему подойти, отмалчивается во время совместных пар и в целом выглядит, мягко говоря, не очень. Юнги убеждает себя, что преувеличивает, но отделаться от мыслей, что это он виноват, не выходит. К пятнице у когтевранца совсем паршивое настроение, все валится из рук, преподавателям приходится обращаться к нему несколько раз, потому что он их не слушает. Он не должен забивать себе голову переживаниями о слизеринце, который так колко над ним снова подшутил, но в итоге снова выводит в тетради вместо конспекта его имя, и оно же вычерчивается на подкорках мозга острой болью. Чимин — его запретный плод, который он тайком от всех надкусывает, на языке смакует и наслаждается собственной тайной, о которой может только догадываться Намджун. Юнги не успел понять, в какой момент «змейка» стало для него скорее ласковым прозвищем, преподносимым под приправой насмешки для остальных, когда издевки Чимина заняли большую часть его дум и начали растекаться внутри печалью. Может быть, слизеринец себя заколдовал, потому что только этим Юнги оправдывает свое внезапное: «хочу». С Чимином хочется быть рядом, разговаривать спокойно, не сидя на иглах, радоваться его улыбке и свою предназначать сквозь: «я тебя тоже, но в миллион раз сильнее» ему. Слизеринец если не должен взять ответственность за свою невзаимность, то хотя бы забрать обратно заползающих из-за него по ночам на кровать Юнги змей. — Что? — переспрашивает когтевранец, когда Тэхен, схвативший его за руку в коридоре, говорит что-то уже в третий раз, — Прости, задумался. — Я сказал, что в комнату до завтра возвращаться не планирую, только никому не говори, а то мне достанется от учителей, — как-то мечтательно протягивает слизеринец, разворачивается и, присвистывая, оставляет Юнги одного. — А мне какое до этого дело? — вслед кричит Юнги, на что Тэхен даже не разворачивается, только плечами пожимает. Когтевранцы — мудрые волшебники. На Юнги же, видимо, система дала сбой, ошиблась распределяющая шляпа, потому что ему, чтобы прочитать между строк, понадобилось почти два часа. У него заплетаются ноги, заканчивается кислород, мешается с кровью страх быть пойманным, когда он останавливается около чужой двери. Юнги вспоминает все выученные техники нормализации дыхания, сглатывает, прикусывает изнутри щеку и, дергая ручку вниз, толкает дверь от себя. Тэхена сегодня не будет. Чимин в комнате один. Так сильно, как за эти дни, морально Чимин не уставал уже очень давно. Он вроде и не двигается даже особо, все время лежит, свернувшись на кровати калачиком, и старается не тратить силы даже на разговоры с Тэхеном. Друг вместо него ходит в лечебное крыло, приносит оттуда целебные травы и зелья, и Чимин не сопротивляется вовсе, молча следует указаниям и кивает, когда Тэхен ему что-то объясняет. У него и вправду была хворь, но только первые сутки. Слизеринец не совсем понимает, зачем вообще и дальше продолжает избавляться от несуществующей болезни, но Тэхена беспокоить по пустякам не хочется, да и он в принципе не знает, что сказать. Это, наверное, осенняя депрессия. Такая была у мамы, когда он был совсем маленьким. Чимин чувствует себя самым жалким человеком, потому что едва ли не хнычет из-за того, как хочет к родителям. Может, это и не поможет, но так он хотя бы ненадолго забудет о главной причине своей грусти, у которой очень смешная привычка прикусывать щеку. — Змейка? — Чимин зажимает уши: его голос слишком реален. — Оставь меня в покое, — сипло шепчет слизеринец, поджимая ноги к груди, и вздрагивает, когда его до его плеча дотрагиваются. — Почему не ходишь на занятия? У Юнги, кстати, очень добрый взгляд. Чимин пальцами по его щеке проходится, проверяет, точно ли это не видение, не чья-то дурацкая шутка, а тот только слабо улыбается и садится на край кровати. Когтевранцу приходится приложить максимум усилий, чтобы не смотреть на чужой голый торс и, главное, не вспоминать свой сон. — Простудился, — и не называет причину. Ему немного неловко говорить, что он, Пак Чимин, которого обычно ждут, теперь не дождался сам. В тот вечер, когда он позвал Юнги на свидание, была самая омерзительная погода за всю осень. Чимин сотню раз сверял часы и не переставал это делать даже тогда, когда понял — когтевранец не придет. И ждал еще час. И еще. С восьми вечера до пяти утра, но Юнги об этом, скорее всего, никогда не узнает. Чувства, которые слизеринец испытывает к Юнги, запутывают. Вбиваются раскаленными гвоздями вдоль по телу, ошпаривают и не дают до себя достать. Чимин злится, потому что ему так не нравится, потому что он сложности не любит, ему всего-то нужно убегающий резво ответ схватить. — Ты уверен, что у тебя простуда? — недоверчиво спрашивает Юнги, прикладывая руку к его лбу. «Нет», — хочется ответить Чимину, — «У меня не простуда, у меня ты» Слизеринец руку от себя отбрасывает, потому что стук его сердца гулом даже в голове отдается, а он в этом признаться (пока) не готов. У Юнги во взгляде мелькает обида, и Чимин сам себя прямо сейчас готов придушить, ведь снова из-за него. Все всегда только из-за его скверного характера и неумения показывать тем, кому доверяет, настоящего себя. Он может стать ошибкой, крутым, ведущим прямиком в обрыв поворотом в жизни Юнги, который этого не заслуживает, если не перестанет откровенно тупить. — Тэхен не вернется, — как бы между делом говорит когтевранец, и именно на этом моменте вся жизнь Чимина летит к чертям. — Что? — Почисти уши, — фыркает, поднимая с комода мешочек с травами, — Тэхена сегодня с тобой рядом не будет всю ночь. — Что? — монотонно повторяет Чимин, — Что ты этим хочешь сказать? — То, что всю ночь рядом с тобой буду я, — сердечный приступ, — Постой-ка, — Юнги морщится, — О чем это ты подумал? Вот же змей! — перехватить его руку не получается. Только Чимин везунчик, потому что кулак Юнги попадает по подушке, а сам когтевранец ухмыляется, наклонившись немного, с вызовом бросает: «Что, змейка, испугался?», и у Чимина разом сгорают все предохранители. Впрочем, как и он сам. — Тебе уже, как я вижу, намного лучше? — наигранно мило щебечет, и Чимин, рывком утягивая Юнги полностью на кровать, подминает его под себя. — Тебе не идет играться со мной, Мин Юнги. Главное — не заскулить. А это очень трудно, учитывая то, что Чимин вжимает когтевранца в матрас, и в голосе у него то самое возбуждение. Юнги нужно под прохладный душ. Под ледяной. Если во сне Чимин одними поцелуями, касаниями и фразочками довел его до исступления, то сейчас Юнги до него не дотягивает. У него пропадает пульс сразу же. От былого желания заставить Чимина смущаться не остается ровным счетом ничего, и Юнги ставит себе за тест «провалено», потому что у самого кончики ушей начинают неистово гореть. Он — лучший студент Когтеврана, выдержанный и самый уравновешенный человек на Земле, и скажи ему кто, что через какое-то время он будет трусить и терять рассудок из-за одного лишь: «Мин Юнги», даже не рассмеялся бы тому в лицо — ушел бы прочь, потому что это — невозможно, абсурдно и больше похоже на сказку. Было раньше. — Ты меня сейчас раздавишь, — слетает с языка само собой. — Похоже на то, — отвечает Чимин, только через несколько секунд понимая, о чем идет речь. Слизеринец валится на бок, когда приходит осознание того, в каком положении они находятся, и тратит больше трех минут на то, чтобы уложить руки: они так или иначе находятся либо слишком близко, либо на самом Юнги, который насчитывает на потолке сотый треугольник. Чимин решает не спрашивать, зачем тот вообще явился, потому что так вероятность того, что уйдет, растет в геометрической прогрессии, а от этого холодок проходится по позвоночнику, и пусть он к такой температуре привык, сейчас она становится неприятной чуть ли не до тошноты. Несколько фраз, будто невзначай сказанных Юнги, каким-то не до конца понятным образом вытекают в длинный диалог, сопровождающийся редкими пререканиями и бесконечным потоком смеха. Чимин разбавляет его саркастичными шуточками, и когтевранец позволяет себе отпустить парочку таких же, постоянно улыбается и поворачивается по итогу лицом к Чимину, при взгляде на которого в голове сразу всплывает «домашний». У слизеринца спутаны волосы и еще совсем сонное выражение лица, он кажется совершенно другим человеком, не тем, которого Юнги каждый день видит, и от этого хочется его узнать как можно ближе, увидеть, что еще неизведанного есть под слизеринской формой, и, главное, не отпускать как можно дольше. — Вернешься на занятия? — едва слышно спрашивает Юнги, точно боясь нарушить рассеивающееся по комнате спокойствие. — А ты этого хочешь? — и у него столько мягкости в голосе. — Конечно, змейка, кто еще, если не ты, будет так весело тупить на парах по травологии? — Да ну тебя, — бурчит слизеринец и зависает, потому что Юнги, полностью забывший обо всем, двигается почти вплотную. Чимин не вслушивается особо, но когтевранец, кажется, хихикает и убеждает, что это было не в обиду сказано, но замолкает, натыкаясь на чужой приклеенный к себе взгляд. Юнги роняет: «Ох», прикусывает губу и делает попытку отодвинуться, но слизеринец его ловит за талию и возвращает на место, и это приходится оправдать тем, что переживает за голову Юнги, если он вдруг свалится с кровати, до края которой, вообще-то, большое расстояние. — Почему ты не пришел? — звучит немного обиженно. — Потому что твоя шутка не показалась мне достаточно смешной, — таким же тоном отвечает Юнги и прикусывает щеку, чтобы тут же свою влюбленность не выдать. — Шутка? — переспрашивает Чимин и искренне удивляется. Он не заметил, когда девяносто девять процентов его слов перестали восприниматься всерьез, и в этом виноват только сам, поэтому все обиды в сторону проигноривавшего приглашение Юнги отметаются сразу. Чимин сжимает пальцами его бок, пытаясь поймать во взгляде хотя бы намек на упрек, но даже сейчас там только понимание и ничего больше, и из-за этого становится за себя безумно стыдно. Чимин даже предположить не может, каково было Юнги, которого он, как выясняется, снова выставил целью своей мишени перед всей столовой, ему нужно извиниться по меньшей мере две тысячи раз, только от злости на себя так губы сжимаются, что ни одного слово не может выбраться, он каждое из них глотает — лезвием вдоль горла скребет. Слизеринец в своих желаниях путается и морщится, представляя, как некомфортно чувствовал себя Юнги после, это кажется несравнимо больнее, чем его недельная «болезнь». — Я говорил серьезно, — убирает руку с чужой талии, прижимая ее к себе, — Хотел кое-что проверить. — О чем ты? — Юнги задумчиво надувает губы, и это так невероятно мило. — Уже не столь важно, — Чимин проверяет время на настенных часах и подмигивает, — Спи, вижу же, что хочешь. Юнги на локтях привстает, оценивает кровать Тэхена напротив, отмечая, что тот почему-то не сменил постельное белье, но это оказывается ненужным, потому что Чимин тянет за запястье на себя и фырчит что-то вроде того, что эта осень выдалась довольно холодной. — Ты теплый, — прямо на ухо. — А ты — нет, — когтевранец знает, что на затылке его улыбку вряд ли видно, но все равно смущенно ее прячет. В ответ Чимин только приглушенно смеется, утыкается носом в его шею и, обнимая, прижимается вплотную и с концами теряется в чужом сбитом дыхании. Это кажется таким невесомым, сокровенным, тем, что не сравнится ни с какими больше ощущениями, потому что такое бывает только раз в жизни и не повторяется больше никогда. Юнги соврал. Чимин теплый. Самый теплый человек во Вселенной с самыми теплыми объятиями, в которых он чувствует себя правильно, будто такие ситуации — само собой разумеющееся, то, что они каждый день делают, и только ежесекундное помутнение сознания напоминает о том, что такое случается впервые. — Ты спросил, о чем думаю, и назвал меня змеем, — шею от шепота щекочет, — И лучше бы я подумал о том самом, Мин Юнги, потому что просто обнимать тебя намного интимнее. Когтевранец не понимает, как вообще смог уснуть Чимин, ведь у него нескончаемый бас в голове и удары друг об друга тарелок. Ему нужно срочно сменить позу, отодвинуться, чтобы вспомнить, каково это — дышать, но тогда можно потревожить чужой сон и потерять близость. Юнги не уверен, что это еще когда-либо повторится, но в мантии спать невозможно, поэтому он убирает всего на мгновение руку слизеринца, стягивает лишнюю одежду, как можно быстрее возвращается обратно и ошибается. Самая большая в его жизни ошибка — перепутать зад с передом и улечься лицом к Чимину. Он втягивает щеки, чтобы не пискнуть, после хитро улыбается и мысленно награждает себя, представляя чужое на утро удивление (и, конечно, вновь подставляется сам, потому что слизеринец спит, а без пульса лежит теперь именно Юнги). Чимин напрягается и разлепляет глаза, спросонья первым делом думая о том, что когтевранец, испугавшись, сбежал, тянет кончики губ вверх, обнаруживая его на месте, рядом с собой.. — Не удрал? — скорее утверждение, — Сладко пахнешь, Мин Юнги, — пуля ровно в висок. ..и прикусывает кожу на чужой шее, тут же заглаживая почти не ощущаемым поцелуем. — Не делись со мной своим ядом, Пак Чимин, — передразнивает обращением Юнги, в очередной раз проваливая с треском попытку сдержать улыбку. — Хотя бы самого себя не обманывай, ты ведь даже больше, чем я, этого хочешь, не так ли? Спасибо организму Чимина и его режиму за то, что отвечать на этот то ли вопрос, то ли подкол не приходится, и Юнги может успеть облегченно выдохнуть до того, как тот, почувствовав что-то недостающее, обхватывает вытянувшегося по струнке когтевранца и руками, и ногами. Юнги находит в этом всего один плюс: он, наконец, понял значение выражения «сгребать в охапку», потому что иначе это не назовешь никак. В остальном — сплошные минусы: первое — Чимин слишком близко, а это не сказать, что хорошо сказывается на сердечном ритме, второе — он спит, и это позволяет разглядеть каждый миллиметр его лица, третье — слизеринец улыбается, что равняется сдвигу в психике Юнги. Остальные теряются вместе с причмокиванием чужих губ, так ровно попадающим по коже когтевранца, но он уверен, что они столь же справедливые, как успевшие стать обдуманными эти три пункта. — Змеюка, — и сам переходит на шипение, — Гадкая змеюка, как меня вообще угораздило в тебя.. — В меня что? — резко спрашивает Чимин, распахивая глаза. — Ты притворился, что заснул? Не стыдно? — осуждающе ворчит Юнги и прячет лицо в изгибе его шеи. — Заметь, я проигнорировал часть с оскорблениями, — гордо заявляет, будто лучше в его жизни достижений не бывало, — Так что там? — Как жаль, что я только что потерял слух и совершенно не могу разобрать твоих слов, невероятное стечение обстоятельств! Чимин наклоняется к его уху, ласково произносит: «Надеюсь, утром ты поправишься», прислоняется своим лбом к чужому и прикрывает веки, засыпая сам и усыпляя Юнги тем, что размеренно водит пальцами по его спине и вырисовывает на ней узоры. Все, что происходит, абсолютно точно никогда не выйдет за пределы этой комнаты, может, ни один не осмелится заговорить об этом вслух, но когтевранец неосознанно повторяет действия слизеринца и обнимает в ответ, и разговоры отходят за пределы списка необходимых вещей, потому что ответ на один и тот же вопрос находится сам. Юнги во сне улыбается, и Чимин, отчетливо это чувствуя, тоже. «Я не решился вас будить, потому что Юнги меня чуть не убил, когда я попытался оторвать его руку от твоей, Чимин, шеи (надеюсь, первым заметишь это именно ты, иначе — спишь без одеяла две недели), но не могу держать в себе то, что меня чуть не вывернуло прямо на пол из-за скопления в нашей комнате приторности, так что.. А, в общем-то, это все, что я хотел сказать. Вы слишком сопливые. Я ушел, потому что не выдержал бы неловкости с вашей стороны, и, кстати, вы должны заплатить мне за то, что я не сделал пару фотографий (наверное). Жду в столовой, вы же не проспите завтрак?» Юнги тратит все время, которые должно было уйти на сборы, на размышления о том, почему первое, что ему приходится слышать после пробуждение — содержание записки Ким Тэхена, лежащей аккурат между их лицами. Чимин, видимо, после прочтения делает то же самое, потому что он, подобно когтевранцу, зависает, перечитывает еще раз, затем обещает себе отвесить другу подзатыльник за испорченную утреннюю атмосферу и наспех натягивает на себя форму, напоминая Юнги о его висящей на спинке стула мантии. Юнги напрочь забывает о том, что их не привыкли видеть вместе, когда натыкается на очередной заинтересованный взгляд, все время до столовой спрашивает у Чимина, точно ли у него нет ничего на шее, и замолкает только тогда, когда тот его останавливает, берет лицо за подбородок, вертит в разные стороны и заверяет, что все в порядке. — Если ты чувствуешь себя виноватым за то, что идешь рядом со мной, можешь войти первым, — уверенно говорит Чимин, замедлив шаг перед входом, отчего Юнги прыскает. Когтевранец немного ежится из-за непривычной реакции: если раньше все ему улыбались из-за того, что действительно рады видеть, то теперь у каждого второго к этому добавляется и нездоровое любопытство, и ему становится неудобно, но Чимин как бы невзначай касается его руки своей, незаметно кивает головой, мол, все чудесно, не напрягайся, и уходит в сторону стола своего факультета, и Юнги улыбается, одними губами благодаря, когда тот оборачивается. — А вот теперь я знать хочу, — с неприкрытым интересом тянет Джун, перекидывая ногу через скамейку и поворачиваясь к нему. — Мы спали вместе, — выпаливает Юнги и озирается, надеясь, что сказал не слишком громко, — Это вышло случайно.. наверное. Я не знаю, что сказать, но.. — Поздравляю, — Намджун хлопает его по плечу и присвистывает, — Мечты сбываются, да? — Вроде того, — и только сейчас уверяется, что не приснилось. Они чуть не опаздывают на назначенное директрисой общее собрание, которое, как выясняется, является подобием открытого урока, где им очень нудно и монотонно больше часа объясняют правила поведения, говорят, что все получится, если постараться, и обозначают тему как «мотивация». Юнги находит факультет Слизерина вместе с сидящим в первом ряду Чимином, который отыскал его первым, только через полтора часа, к самому концу, когда студенты сдвигаются, и из-за их голов появляется возможность увидеть хотя бы что-то, кроме лба преподавателя. — ..Например, кто ваш пример для подражания? — мужчина ухмыляется, — Пак Чимин, ответите? «Это тупо», — думает Юнги и еще добрая часть студентов, потому что все итак знают. Чимин в первые года затыкался в разговорах про Драко Малфоя только на то время, пока ел, и это успело поднадоесть даже его факультету, но тот находился в таком восхищении, что сам себя прерывать не смел. Несколько студентов дают ответ за него, потому что молчание затягивается, но Чимин встает на ноги и переводит взгляд с преподавателя на учеников. — Один сладкий мальчик с Когтеврана, — отвечает слизеринец, и Юнги бы поверил, что это не ему, нашел бы оправдание каждому без исключения взгляду, устремленному на него, но одному, пропитанному «это правда», отыскать не получается, — Я не знаю никого, кто был бы для меня таким сильным пинком, столь же вдохновленным и вдохновляющим других, такого же умного, честного и понимающего. А еще.. он до жути не любит пресмыкающихся, но для меня, быть может, сделает исключение. Я не очень больно кусаюсь, — блеск в глазах Чимина ничего хорошего не предвещает, и Юнги прячет лицо в руках, потому что тому кажется необходимым закончить: — Ты и сам знаешь. Слизеринец под одобрительное мычание преподавателя занимает свое место, а Юнги нервно трет шею, теперь уже не так сильно доверяя тому, что на ней точно ничего с ночи после легкого укуса не осталось. Даже Намджун подключается ко всеобщему вдруг возникшему веселью, толкает его в плечо и заговорщически играет бровями, и это, кажется, конечная станция, потому что через некоторое время его до смерти забьют вопросами, на которые он только и может ответить, что: «А?». У Намджуна не выходит вытащить Юнги из спальни до самого вечера. Он использует все свои обычные приемы, чтобы растолкать когтевранца и заняться если не чем-нибудь полезным, то хотя бы развлечься или в тишине посидеть у камина в общем зале, но все приходит к тому, что Юнги вздыхает и переворачивается на другой бок. Чимина, как ему кажется, он встретит в любом месте, даже в корпусе своего общежития, более того, Юнги может поклясться, что слышит приближающиеся тяжелые шаги, будто кто-то бежит к их комнате, а он без всяких сомнений уверен в том, кому они принадлежат. — Я схожу с ума, — стонет Юнги в подушку, — Это ненормально, Джун, этот.. — Мин Юнги! — одновременно с ударом распахнувшейся двери о стену, — Я уезжаю прямо сейчас, родители уже здесь, нужно решить какие-то семейные вопросы, — тараторит слизеринец и выругивается, слыша за спиной: «Пак Чимин, вам нельзя здесь находиться», — Ты уж не скучай здесь без меня, увидимся позже! Когтевранец отрывает лицо от подушки, уже готовится согласиться с Джуном насчет того, что ему и вправду неплохо бы сходить в лечебное крыло, но выражение лица у того подсказывает, что Чимин действительно был здесь, и Юнги вылетает из комнаты, оглядываясь по сторонам. Он слизеринца не замечает, хмурится и садится на кровать соседа, прогоняя реплику в голове еще раз. — Когда в моей жизни все пошло не по плану? — скорее вопрос самому себе. — Как думаешь, если у тебя получилось змею приручить, у меня выйдет? Юнги распахивает глаза, поджимает ноги под себя и следующие несколько часов слушает поток мыслей Намджуна о возможной симпатии к Тэхену. Его немного забавляет то, как вечно серьезный когтевранец теперь робко улыбается и краснеет, как он ищет нужные слова и описывает свои чувства, и самую малость завидует тому, что у Намджуна получалось скрывать все, что лежит глубоко внутри, намного лучше. С отъезда Чимина все становится слишком спокойным. На занятиях в спину не прилетают самодельные самолетики, в столовой слышны лишь редкие смешки и даже в обычно шумных коридорах что-то не так. В Хоргвартсе не хватает самой важной (для Юнги) частички, и он становится совсем угрюмым. Когтевранец забывает делать домашние задания, почти все свободное время в окно выглядывая знакомую макушку, откладывает второй сбор в гостиной Когтеврана и еще раз извиняется перед студентами за то, что не предупредил в ту пятницу, когда уснул в комнате Чимина (для остальных, конечно, в своей). «Эта осень выдалась довольно холодной», — Юнги улыбается, вспоминая слова слизеринца, и в пустоту зовет его дураком, потому что Чимин выбрал слишком неправильное оправдание, чтобы обнять: две недели назад было совершенно не холодно. Но сейчас, кутаясь в третье одеяло, он понимает вложенный во фразу смысл, его пробирает до костей морозом, и Намджун, сидящий на соседней кровати в одних шортах и майке, впервые не просит проверить здоровье. Юнги ищет Чимина в каждом проходящем мимо студенте, в чужих голосах и отражениях, находит, забывается и одергивает себя. Он скучает. Так невыносимо скучает, что глупо смеется в ладошку, вспоминая перепалки во всех местах, где бывали вместе, каждое когда-либо произнесенное Чимином предложение разбирает на слоги и записывает в невидимый блокнотик, потому что как-то вдруг все его голосом услышанные звуки становятся самым важным, что он имел. Слизеринца рядом нет, но Юнги его и так чувствует, вспоминает их последнюю проведенную вместе ночь, и из-за этого головные боли проходят, появляется на щеках румянец и в нужный ритм приходит биение сердца. В понедельник от Намджуна отвертеться не получается, он расхаживает по комнате и с умным видом заверяет, что, вероятно, Юнги помрет от голода быстрее, чем приедет Чимин, и когтевранцу приходится все же собраться и согласиться со всеми его доводами, к тому же, за последние две недели на занятиях Юнги стал слишком часто слышать шутки о том, что его желудок, видимо, решил проводить занятия вместо преподавателей, так что пойти в столовую кажется наилучшим вариантом. — Тебя больше не мучают змеи? — спрашивает Джун, пододвигая тарелку ближе, — Ты перестал дергаться по ночам. — Ага, — приходится признаться, что даже немного по ним скучает, — Похоже, решили, что мне одной вполне достаточно. — Слышал, у тебя проблемы с последним заданием по зельеварению? — обращается к Намджуну Тэхен, прося студентку пододвинуться, и садится за их стол, — Могу помочь, я свободен сегодня. Когтевранец давится едой, просит прощения и отходит в уборную, чтобы привести свое состояние в порядок, а Тэхен с этого только ухмыляется и, наклонившись через стол к Юнги, шепчет о том, что искал Чимина в день его отъезда, потому что тот так быстро сорвался к общежитию Когтеврана, что забыл с ним попрощаться, и случайно подслушал их разговор. Юнги ударяет его ладошкой по плечу и наставляет вести себя с Намджуном так, будто в руках слизеринца самое дорогое сокровище, а затем хватается за горло и сам себя душит. — Меня не было всего две недели, Тэхен, — слизеринец напротив Юнги щурится и, подмигнув, резко целует в лоб, — Не пачкай его своими отвратительными губами, придурок! Юнги не чувствует ровным счетом ничего и все одновременно. Он щипает себя под столом за ляжку, просит Тэхена его разбудить и получает только улыбку, вжимается в скамейку, будто она способна раствориться, но это не помогает. Когтевранец не думает, делает шаг вперед и падает в пропасть, где снизу эхом отбивается чужой голос, у него выбора иного нет вовсе, потому что только там кислород есть, там его дом. Это все может быть очередным сном, и Юнги, повернув голову, моргает так быстро, что веки устают и перестают поддаваться, а Чимин все никуда не пропадает, в дверях стоит и, склонив голову вбок, улыбается, в отличие от когтевранца не закрывает глаза вообще, наверное, из-за того, что такое выражение лица лучше любых слов объясняет, подтверждает все догадки. Юнги бы наплевал на все, подбежал и укутал в объятия, только у него все тело окаменело и не дает сделать ни единого движения, позволяет только оставаться в сознании и продолжать глазеть. — Две, мать их, недели, чертов Пак Чимин, — сквозь зубы говорит Юнги, ногтями впиваясь в стол. Чимина он прибьет. Выговорит все, что накопилось, сразу не простит и навешает кучу дел, которые тот должен будет прежде выполнить. Юнги это сделает обязательно, только чуть-чуть позже, а пока он его умоляет не подходить ближе, потому что вряд ли выдержит, и, противореча самому себе, торопит. Самое слабое место Юнги — его взгляд. Чимин смотрит прямо в глаза, шикает на то, что обсуждения студентами того, что происходит, становятся невыносимо громкими, потому что ему только дыхание чужое слышать нужно, устранить все кроме, чтобы влюбляться заново с частотой раз в три секунды и знать, что это взаимно. Когтевранец его за галстук притягивает, прикусывает изнутри щеку и обещает, что тот пожалеет, но все, о чем жалеет Чимин — они здесь не одни. — Сладкий мальчик, — выдыхает слизеринец, касаясь своим кончиком носа его, — Что насчет того, чтобы встречаться со мной, Мин Юнги? — Только если ты не будешь больно кусаться, змейка, — успевает прошептать когтевранец, а Чимин целует.