Made in China

Сан не в курсе, в какой момент это началось, не в курсе, в какой момент это захватило его с головы до ног, укрыв колючим одеялом сомнения, страха и злобы. Просто в один момент, сидя в универе, он вдруг понял, что ненавидит: себя или друзей — не слишком понятно. Ненавидит кипуче, до сведённой судорогой челюсти и сжимающихся кулаков… — Это просто кризис, — пожал плечами сосед по парте в ответ на его вопрос. — Ты накручивать себя по этому поводу вздумал? Не смей, выглядишь, как псих, когда думаешь об этом. Почему бы не сосредоточиться на учёбе? Скоро сессия, а ты ничерта не знаешь. Сан только кивнул в ответ на это, стараясь принять максимально расслабленный и невозмутимый вид, пряча теперь уже не злые — растерянные глаза под цветной чёлкой. Он пытался оспорить это, но натолкнулся лишь на непробиваемую стену из упёртости убеждения одногруппника. Он не сумасшедший и не псих, с ним всё в порядке. Точнее, псих, но адекватный. Почти. Пока что. — Тебе просто нужно отдохнуть, — говорила мама в одну из редких встреч, почти ласково похлопывая сына по плечу. — Ты и без работы и учёбы слишком мнительный, но это не помешает. Сан кивал, не решаясь говорить матери о том, что на работе он берёт себе полную смену и в университете каждый день прилежно отсиживает все пять пар по расписанию. Не настолько много. Он просто устал. И виновата здесь далеко не его мнительность. Сан не знает, в какой именно момент он начал чувствовать себя неправильным. Сломанным. Бракованным. И сам не знает — почему. Учёба и работа никогда не были ему в тягость, каждый учебный день он шёл на пары с улыбкой на лице, в надежде встретить друзей, сходить куда-нибудь вечером или пригласить на свидание любимую девушку, которая раз из раза избегала его всё больше, исподтишка переписываясь с кем-то прямо перед Саном, а потом яро утверждала, что ничего подобного не было, а сам парень уже давно поехал крышей со своей учёбой. А каждый его друг или знакомый называл его сумасшедшим чертилой, которому явно не помешало бы больше времени уделять не себе и своим проблемам. Но Сан упрямо продолжал доказывать кому-то, что с ним всё в порядке, дрался, кричал и не верил ни одному слову о том, что он не такой. Сану хватало знать, что он такой, какой нужно: настоящий, живой, живущий, а не существующий. — Как у такого как ты могут быть ещё друзья? И тем более — такая прекрасная девушка, — сосед по парте смерил его презрительным взглядом. Сан на мгновение почувствовал себя утоптанным в плевки по горло. — Ты ведь из себя ничего не представляешь, не кажется? — Но они есть, — улыбнулся Сан, отсвечивая прелестными ямочками на щеках. — Я рад этому. — Они от тебя сбегут при первой же возможности. А я останусь, потому что только мне ты в этой жизни и сдался. И тогда Сан понемногу начал сомневаться. Чхве Сан — это раньше улыбчивые искорки-ямочки на щеках, появляющиеся от яркой и искренней улыбки, сверкающие миллионами звёзд глаза, не знающие грусти. Сан — это раньше ярко-аляпистые свитера, нелепо-яркие толстовки и мешковатые водолазки, крашенные волосы и чуть выступающие передние зубы, особенно заметные при улыбке. Это куча мягких игрушек, рассаженных по кровати и вырезки из комиксов, расклеенные по стенам, горький кофе вместо завтрака и половина бокала красного полусухого вместо ужина, когда совсем нет сил. А ещё — не кончающийся днём запас сил, харизмы и энергии, фонтанирующий в пространственную материю с бешеной силой и скоростью, звонкий смех и огромная, безграничная любовь и доверчивость ко всем окружающим. Доверчивость, которая его и подвела, сыграв в поддавки чужому мнению и нападкам, ослабившим его после долгого и упорного сопротивления. — Твоя мнительность тебя портит, — фыркал друг на вполне себе обоснованную обиду Сана в один из институтских дней. — И вот давай без истерик? Я прав, в конце концов. Это проблема разве? У меня тоже проблемы, но я не строю из себя жертву. — Ты прав, — вздыхал Сан, пряча обиду подальше — хотя, друг был ни разу не прав в своих словах, больно задевших за живое — и натянуто улыбаясь. Настолько натянуто, что самому было противно. — Помочь тебе с чем-нибудь? Сан не понимал, в какой момент текущего года он потерял самого себя и свою собственную реальность, выстраиваемую годами упорных занятий и работы над собой. За окном было почти лето — конец мая уже давно радовал солнцем и ранней зеленью, но Сану казалось, что его настоящая весна застряла где-то на периферии декабря, отказавшись приходить на смену колючим холодам, сменившимся позже неприятно гулкой пустотой где-то под грудиной и рёбрами, оставляя мелкую нервную дрожь в кончиках пальцев. Эта дрожь проходилась жёстким смычком по оголённым струнам нервов, отдаваясь тяжёлой вибрацией где-то там же глубоко внутри, не давая покоя. — Как Вас вообще ещё не отчислили отсюда? — преподаватель социологии с явным пренебрежением откинул в сторону черновую версию курсовой работы, словно в руках держал не обыкновенную стопку бумаги, а как минимум мёртвую лягушку. — Вы и Ваши работы совершенно ничего из себя не представляют. Как Вы вообще попали на бюджет, раз ничем этой заслуги не оправдываете? Скользкое отвращение во взрослом голосе давило почти равномерно с происходящим в повседневной жизни. Скуластое лицо Сана залило алой краской стыда и обиды, словно по обеим его щекам несколько раз хлёстко прошлась кожаная обложка его же папки с работой. Работой, на которую, пусть и черновой вариант, Сан потратил столько времени и сил, сколько ни в жизнь бы на себя не потратил. — Но позвольте, я работал над этим больше месяца, большинство других преподавателей хвалили мою работу! — разочарованию и негодованию Сана не было предела. — Почему неуд? — Потому что Вы, господин Чхве, полное ничтожество и профан в этой сфере.

***

Июнь стоял в самом разгаре. Учёба закончилась ещё с две недели назад, так что теперь большую часть оставшихся двух месяцев жаркого лета можно было направить на заслуженный отдых. Студенты разъехались, кто куда, чтобы отдохнуть и набраться сил перед последним рывком в по-настоящему самостоятельную и взрослую жизнь, дипломом и прочими «прелестями» последнего курса, хотя и предпоследний выжал Сана до капли, без остатка, общими усилиями всех людей в его жизни оставив от него только тело — мешок костей и комок оголённых нервов, иногда требующий пополнить дешёвой едой запас энергии, чтобы не отключиться по пути домой — в общагу, потому что купленная недавно однокомнатная квартира была предоставлена в полное пользование Ынкён — или на учёбу. — Причин для беспокойства было бы куда меньше, если бы некоторым на роду не было предписано быть неудачниками, да, Сан-а? Или ты уже смирился с тем, что настолько жалок, что не умеешь и половины того, что может большинство? В последнее время Ынкён стала просто недовольна всем. Забила на учёбу и прочно осела «дома», лишь пилила Сана, давила и трепала нервы, недовольная стипендией и заработком парня, «недостатком» его внимания, но сам Чхве ничего не мог сделать, потому что теперь оказался заточен в затхлой и холодной тюрьме грязных денег и власти. Чужой власти. Над ним. Сан снова думает, что он неправильный и о том, что по отношению любимой он сделал не так. Ощущение собственного бессилия захлёстывает с головой, мешая дышать в полную силу. — Прошу, заткнись, — у Сана нет сил спорить, он слишком устал. Но устал от чего? От проблем, которые сам же и создал? От постоянных неудач и подколов со стороны «друзей»? — «Хватит, ты сам в этом виноват» — Заткнуться? Санни, если ты устал, то это только твоя вина и твоя мнительность! У твоей матери всё так же начиналось, помнишь? — одногруппник делает глоток противного кислого пива, хлопая Сана по плечу. — Все твои проблемы только у тебя в голове. Чхве с этим уже почти не спорит. Сколько бы он не пытался — выбраться из ловушки собственных мыслей просто-напросто не выходит. С каждым новым днём мыслей об этом становилось всё больше и больше, жить с этим становилось просто невозможно. Голова стала напоминать пчелиный улей: гудела и болела соответствующе. — Эй, ты меня слышишь вообще? — перед глазами Сана, ушедшего в липкое оцепенение, щёлкнули пальцы Минхо, временно приводя в расплывающееся от усталости сознание. — Куда проваливаешься? — Деньги лучше, литература загнивает, искусство — цирк уродов, а у меня проблемы с головой, — отсвечивает Сан, убирая за уши непривычно отросшую чёлку с почти выцветшей одной-единственной зелёной прядью. — Слышал, помню. — Я не говорил, что у тебя проблемы с головой, ты что? — голос Минхо дрожит от напускной и наигранной обиды. — Видимо, ты не правильно меня услышал. Сану бы возразить, что услышал он всё даже очень правильно, но потом настигает осознание, что он накрутил себя до той степени, в которой любые слова уже кажутся чем-то вроде оскорбления. Эта борьба — кого с кем? — не прекращалась. Но не для того, чтобы сдаться, он продолжал упрямо переть вперёд. Однажды он добьётся своего. Может, теперь Сан и не был стопроцентно уверен в этом. Точнее — уже почти не был уверен. И Сан не понимал, почему он продолжает быть абсолютно несчастливым в этой жизни. Казалось бы, что у него есть всё для того, чтобы жить и радоваться — крыша над головой, институт и любимый факультет, добрая и любящая ма, правда, живущая в другой стране. Не понимал, почему продолжает вспоминать только плохие моменты в жизни. Возможно, вся проблема и была только в нём самом, в его восприятии и понимании. В его неправильности и бракованности. Как будто он действительно — мэйд ин Чайна. …Себя. Всё-таки себя. — Кстати, — снова зовёт Минхо и тянется за очередной банкой пива. На крыше общежития жарко. Ветер до противного тёплый и влажный от близкого моря, треплет грязные отросшие волосы Сана. Выцветший на солнце каштан плавно переходит в родной чёрный, некрасиво контрастирующий со смыто-изумрудной прядью. Чхве лениво накручивает зелень прядки на костлявый указательный палец, добавляя в астральный список дел всплывающий пунктик — «покраситься». — Ты всё ещё пишешь что-то? — Пытаюсь. — Уже полгода пытаешься. Тебе не кажется, что с тобой что-то не так? «Со мной что-то не так уже очень давно, но спасибо, что вообще заметил» — Нет, — Сан свешивает босые ноги с парапета и опирается подбородком на тёплые перилла. — Просто не идёт. Вот и всё. Нужен какой-то толчок, что-то свежее и новое… Дешёвый криминал и сопливые драмы можно найти в любом книжном. Да и фокусы с переодеваниями уже не так увлекают. Минхо кивает. Якобы понимающе, допивает пиво и заводит разговор о чём-то своём. Сан хочет уйти. С крыши или в комнату — пока не думает. Как там в песне пелось? «Хлопни дверью, выйди в окно»? Второй вариант казался более приемлемым, но явно не сейчас: не настолько всё ещё плохо, это можно будет исправить. Сан надеется на это. Для всех живущих здесь, общежитие — дом. И в нём живут люди. В каждой комнате, за каждой стеной, за каждой дверью. Сан не понимает — неужели во всём этом огромном муравейнике не найдётся человека, который смог бы действительно понять его. И понимает, чего именно ему не хватает: близкого человека. Вокруг него множество людей, с которыми можно поговорить, выговориться, понять самого себя, но при этом он продолжает быть абсолютно одиноким. Но это ведь нормально, правда?.. Он сам в этом виноват, сам очертил себе рамки, которых раньше не стояло, сам вогнал себя в эту пучину страха перед неизбежным и непонимания.

***

К концу подходил август. Последний месяц «свободной» жизни и отдыха, за который не произошло ровным счётом ни-че-го. Не вернулась вера в собственную правильность, помахали ручкой действительно последние нервы, брошенные на поиски работы, чтобы вечером в общежитской кухоньке жевать не только осточертевший рамён, от которого приелся и запах, и вкус, и даже вид самой пачки. Сан уже был вполне способен начать токсикозить даже на простые мысли о лапше быстрой варки, которой питался непрерывно солидную часть лета. С работой складывалось даже почти удачно: коллектив, в который приняли Сана, оказался весьма дружелюбным и доброжелательным, никто не пытался (пока что) над ним поиздеваться, больно поддеть или подколоть, надавить на собственную в последнее время (читать как: последние уже года два, если не больше) зашуганность. Отработанная на тот день смена осталась позади, оставив после себя неприятно саднящие ранки заусениц на пальцах, белых от порошка и моющего средства, опухших и отёкших от постоянной возни в воде. Сан устроился мыть посуду в один из ресторанчиков его района, потому что когда моешь посуду — можно не бояться кому-то нахамить или испортить настроение постной миной. Настолько постной, что самому противно. Сан устал теперь ещё и от работы. Но такая усталость ему была даже приятна: не было времени на то, чтобы в голову лезли какие-то абсолютно бесполезные мысли, прокручиваемые по кругу раз за разом и делающие своим наличием только хуже. Не сказать, что прежние проблемы совсем перестали его волновать, нет, сейчас они просто отошли на второй план, сдвинутые появившейся в жизни движухой. Но Сан чувствовал, что всё равно чего-то ему не хватает. Чего-то, что могло бы отвлечь от путаницы в мыслях на добрую сотню процентов, помогло бы распутать тревожный комок и хотя бы частично вернуть хоть что-то от себя прежнего. Накрапывал тёплый вечерний дождь, обещанный прогнозом ещё с утра, но Чхве с огромным удовольствием, сидя на лавке, подставлял редким каплям разгорячённое лицо. Из наушников лились приятные биты любимой песни, настроение было почти отличным, а тело приятно ломило от дневной загруженности. Так, откинувшись на свежепокрашенную деревянную спинку скамейки, Сан просидел бы ещё долго, если бы сначала в носок его кроссовка, а потом в щиколотку, не ткнулся тонкий конец смутно увиденной когда-то трости. Молодой человек, стоящий над Саном, был одет совсем не по погоде: клетчатое непонятного цвета пальто, чёрные джинсы со сбившимися швами, старомодные чёрные туфли и тёмные очки на глазах. — Не занято? — поинтересовались у Чхве глубоким бархатистым голосом, приятно обласкавшим слух. — Я присяду? Сан кивнул сдвигаясь чуть в сторону, и к тому месту, где он только что сидел, протянулась рука со странно подвижными, словно живыми пальцами, ощупывающая то самое место. Странное поведение молодого человека вовсе не беспокоило Сана, вновь ушедшего в какие-то свои мысли, но тому это, кажется, совсем не понравилось. — Громкие мысли про себя? — Вроде того, — отозвался Сан нехотя, сматывая проводки наушников и убирая их в карман. — Вы ждёте кого-то? — Нет, — качнул головой незнакомец и его лицо покрылось мелкой сеточкой длинных чёрных волос. — Точнее, не совсем. Я жду свою собаку. Сан снова кивнул — в этот раз более понимающе, — и осмотрел незнакомца более детально. Руки со словно живыми пальцами, покоились на рукояти сложенной трости, отстукивая какой-то неизвестный мотив, пальто, застёгнутое мимо на несколько пуговиц, растрёпанные и, кажется, не совсем чистые волосы неаккуратно спадали на лицо и стёкла очков, видимо, закрывая обзор. Однако несмотря на странный внешний вид, молодой человек словно лучился жизнью, светился изнутри, подобно пойманному в ловушку солнцу, повешенному вместо лампочки в комнате. Глядя на него хотелось искренне улыбнуться. Впервые за последнее время. Смущали только слишком уж тёмные очки, абсолютно бесполезные в пасмурную погоду. — Простите, но… Зачем Вам очки? Сейчас ведь пасмурно. — Пасмурно? — удивление в голосе человека было настоящим, он потянулся рукой к лицу, стряхнул с кожи несколько прядей волос и снял очки, являя Сану абсолютно тусклые неживые глаза, лишённые ярких красок. И когда незнакомец снял очки, аккуратно складывая их в нагрудный карман пальто, Сан понял, что он — незрячий. — Хотел бы пошутить, но я правда не вижу. Таких, как он — без прошлого, что могло бы с легкостью уместиться на маленьких страничках паспорта и в сотне бессмысленных селфи в телефоне, и без будущего, которого просто не было и не будет, — люди в белых халатах грустно зовут Пак Сонхва. Сонхва почти тридцать, у него нет семьи, именно поэтому о нём не беспокоится никто, кроме него самого. У Сонхва нет друзей, но это вскроется чуть позже, когда Сан увидит и поймёт, что он из себя представляет. У Сонхва нет ничего. Даже предположения о том, кто он такой, откуда он, что с ним было и что будет дальше, что с ним случилось и почему он всё ещё вынужден продолжать своё жалкое существование в этом мире. У него от его собственного — только мягкая собачья шерсть под руками, мокрым носом в ладонь и нетерпеливым потявкиванием перед тем, как выйти на улицу, тёмные очки да небольшой секрет в заднем кармане джинсов. У него нет почти ничего, одно из тысячи которых… Отсутствие. Грёбаного. Зрения. Только вязкая темнота вокруг, лишь с изредка мелькающими световыми пятнами — всё, на что способен его абсолютно неприспособленный к одинокой жизни организм. Сбой в матрице. Обыкновенный недочёт системы. Но он продолжал жить, словно всем назло. Даже шутил иногда про то, что он «мэйд ин Чайна» и то, что видит всех насквозь. И видел. С рождения обделённый способностью видеть физически, Сонхва не утратил способность и умение удивительно тонко чувствовать, полностью и безгранично полагаясь только на отличную интуицию и эмпатию, притягивающую к нему множество людей. Видел телом и чувствами. — Откуда ты? — спросил Сан уже сидя на тёмной небольшой кухоньке, наблюдая за тем, как ловко новый знакомый ориентируется в пространстве небольшой квартиры, набирая в электрический чайник воду. Слепота нового знакомого его ничуть не смутила, потому что, не по наслышке, Сан знал, что незрячие смотрят гораздо глубже плавающего на поверхности дерьма. В раскрытые чистые ладони мокрым носом тыкалась Герда — собака-поводырь Сонхва. Огромный и добрый лабрадор, изучающий новый запах и доброжелательно виляющий хвостом. — Не знаю, — пожимает плечами Пак, пока его зрячие пальцы ощупывают край стола, аккуратно ставя на столешницу чашку с тёплым чаем. — Со звезды, видимо. Не удивляйся, я сам не знаю, почему так. — Ты странный, — Сан греет руки о края чашки, делая глоток вкусного травяного чая. Далеко не того, что он привык пить в общежитии, когда на счету каждая копейка. — Нормальный человек бы никогда не позвал к себе в гости незнакомого человека. — Присмотрись к моей квартире повнимательнее и поймёшь, почему я не боюсь к себе кого-то звать. Сан осматривает небольшую кухню, где кроме стола, пары розеток да двух тарелок прямо на столе нет ничего. Даже обоев на стенах. Из смежной двери с комнатой виднеется одиноко стоящая у стены односпальная кровать, тумбочка у изголовья и небольшой радиоприёмник на подоконнике. У Сонхва в квартире пусто, а из всего самого дорогого — радио на подоконнике и собачья мягкая шерсть. — То есть, — переспрашивает Сан, по пути «в гости» к новому знакомому услышав, что тот — самый счастливый человек на свете. — Ты ничего не видишь, у тебя нет семьи, друзей, ты всю жизнь один, без возможности и желания завести друзей… Но при этом совершенно счастливый? Как это? — А разве ты — нет? — Сонхва сюрпает чаем, давится и закашливается, пока Сан постукивает его по спине. А Чхве просто стыдно признаться в том, что он и будучи зрячим, и имея хоть нескольких друзей, поступивший и почти окончивший один из самых престижных вузов Сеула — абсолютно несчастлив и пуст внутри. Потому что раз из раза изнутри и снаружи его разрывает чувство никомуненужности и бесполезности, неправильности, как ему внушали долгие-долгие годы. А он поддавался, сам того не зная и не чувствуя. Сейчас он понимает это, но вместе с тем понимает и то, что самостоятельно ему из этой ямы уже не выбраться, сколько бы он не пытался: это чувство укоренилось в нём настолько плотно, что не вытравливалось ничем, как простая душевная зима не вытравливалась тёплым и солнечным летом. — Не вижу в этом ничего сверхъестественного, — Сонхва, которого затянувшееся молчание начало напрягать, подпёр щёку рукой и уставился на Сана невидящими глазами. Чхве передёрнуло от этого стылого змеиного взгляда. Пожалуй, единственным, что пугало в Сонхва, были его глаза. — Лучше выговорись мне сейчас, я не собираюсь тебя осуждать или переубеждать в чём-то, просто выслушаю. И Сан выговорился, как и попросил его Пак. Доверил всё своё самое секретное и сокровенное едва-едва знакомому человеку, сидящему напротив и наблюдающему тусклыми глазами за каждым его словом, ловящим каждую просыпающуюся постепенно эмоцию каждой фиброй зрячей и живой души. Сан рассказал и о равнодушных друзьях, не видящих в нём никого солидного или стоящего, о преподавателях, обесценивающих его работу и тяжёлый труд над самим собой, о семье, называющей его слишком мнительным и эмоциональным, о не любящей его девушке, видящей в нём только средство дохода и ублажения собственных желаний. И то, что за это время он мало-помалу перестал видеть и понимать сам себя, слышать и чувствовать свои мысли, принимать построенную самостоятельно реальность. Словно он больше не был им. Был кто-то другой в его теле, наученный жить в строгих рамках, запретивший себе чувствовать и верить в чудо, кто-то другой, «настоящий», как ему говорили многие. «Я «правильный» — это то, что готовы знать и принимать далеко не многие» — Зачем тебе быть правильным? — недоумённо открыл глаза Сонхва, Сан замешкался, начав нервно перебирать подол толстовки, пропуская плотную ткань сквозь пальцы. — Как по мне, гораздо лучше быть настоящим, чем правильным. Лучше говорить то, что посчитаешь нужным и делать то, что вздумается. В рамках закона, разумеется, — поправился Пак, словно натолкнувшись на вопросительный взгляд Чхве. — Нельзя держать всё в себе и надеяться только на себя, это более… М-м-м… по-человечески, тебе не кажется? Сан задумался. Впервые за последнее время не только над своими мыслями и словами самому себе и никому одновременно. — Просто подумай, к чему может привести твоё молчание. Твои обиды, злоба и страхи, которые ты хоронишь глубоко в душе вместе с самим собой. Ты сможешь совладать с этим в итоге? Или превратишься в монстра? Ты должен научиться быть собой, слушать себя, искать себя. Потому что за тебя твою жизнь никто не проживёт. Сан слушал каждое слово настолько внимательно, что от напряжения заломило в острых скулах. Он многое для себя из этих слов почерпнул: и урок, и наставление, понял, оставалось только научиться быть настоящим. Научиться с нуля, потому что ему это нужно. Необходимо как воздух. — Но… Что потом? Когда я научусь? — с явным сомнением спросил Чхве, пытливо глядя на будущего своего учителя. — А потом, — Сонхва выдержал долгую паузу и улыбнулся. — А потом нужно жить. Без оглядки на прошлое и людей в нём. По-новому.

***

Год спустя. — Хочешь, посидим где-нибудь, отпразднуем? — Минхо подёргивает висящий на руке целлофановый пакет, в которых стеклянно позвякивают несколько бутылок пива. Защита диплома прошла более, чем успешно, обоих приняли и оба почти даже заработали высший балл. — Нет, откажусь, — Сан отрицательно мотает головой. — Меня дома ждут, празднуй один. Чхве залихватски спрыгивает с последних кафельных ступенек магазина на не остывший ещё асфальт, отсчитывая подошвами кед шаги до Минхо. — А, ну, — мнётся неловко Минхо, поскрёбывая в затылке. — Ладно, привет ему. Будешь хоть звонить? — Посмотрим, пока! Минхо косится на уходящего вдаль друга, рассматривая угловатые острые плечи в кожаной куртке, привычно резкие угловатые движения и непривычно коротко остриженные волосы. Чёрные с красными прядями. Сан изменился за этот год, это заметно. Изменился в лучшую сторону, как отметил для себя Минхо: как-то ожил, вернул улыбчивым глазам привычный настоящий блеск и искорки-ямочки на худые щёки. К людям, конечно, всё ещё относился более настороженно, но уже не выглядел тем заруганным, задавленным и потерянным ребёнком. И снова обрёл себя. А ещё нашёл себе, кажется, первого и единственного настоящего Друга в лице Сонхва, любезно позвавшего Сана жить к себе, чтобы тот не ютился в гробовидной комнате общежития. И никогда Минхо не узнать, какую ответственность на свои плечи взяли Пак и Чхве, какую работу проделали друг над другом, чтобы получить то, что вышло на финише минувшего года. Не узнать, сколько сил, нервов и силы убеждения было брошено на то, чтобы вернуть в Сана его, хотя бы частичную, веру в людей и самого себя, и научить говорить «мне всё равно, что я псих и не такой, мне и так хорошо. Я — настоящий». А Сонхва… Минхо закрывает глаза и видит Пака, периодически ведущего у них в институте лекции по искусству по договорённости с лектором: незрячего, но красивого, с тонкими, птичьими чертами лица. Перекрашенные в светло-русый по настоянию Сана волосы, лёгкой вуалью спадающие на лицо и откидываемые на затылок всей пятернёй живых гибких пальцев, строгое выражение лица, острый змеиный взгляд из-за очков и выдержанная жестикуляция. Он прекрасно понимал друга, влюбившегося в конечном итоге в своего спасителя. По-детски и без оглядки на прошлое, разумеется. Взаимно. И факт того, что они с Паком — парни, не смущал никого. А потому… — Хён, я дома! — заливистый голос и смех Сана, смешивающийся с приветственным лаем Герды и мяуканьем Бёль — кошки Сана, — заглушил звук шагов по коридору. За год в однушке Сонхва изменилось многое. Даже сам Сонхва. На стенах появились простые, но гармоничные обои, в кухню въехал самый необходимый гарнитур и новая посуда, а в комнате обжилось кресло-кровать, на котором коротал вечера с кошкой на коленях Сан. И, конечно, появился свет и электричество, вместе с которым с ещё большей силой засветился и засиял не менее обновлённый и посвежевший Сонхва. — Я слышу, удачно? — Не поверишь, насколько! — А не врёшь? А то я же тебя, чертёнок, насквозь вижу! — Хён, — Чхве ловит улыбающегося Сонхва в свои объятия, мелко метит в уголке губ скользким поцелуем, и, как любит Пак, выдерживает драматичную паузу. — Я тебя люблю. И не потому что не хочу, чтобы ты меня ругал, а потому что хочу, чтобы ты знал, что я защитил на пять. И Сонхва тает, потому что тоже любит Сана искренне и наивно и знает, что это настолько взаимно, что даже не обсуждается. И потому что за этот год перенял у него настолько многое, что иногда им не нужны были и слова, чтобы понять друг друга. Паку достаточно знать, что они с Саном нужны друг другу, что они чувствуют, верят и не сдаются. И потому что Сонхва считает Сана своей самой лучшей и самой долгой работой. Работой, которая, определённо, этого стоила.