Коллеги

Не для того бог создал тебе глаза (а психотерапевт — методику самоспасения при ПА), чтобы ты делал их орудием прелюбодеяния(с)

Уже уходя Мирон услышал из кабинета — гордое название «кабинет», а по факту это был закуток в тупичке длинного коридора, отгороженный наживую гипсокартоном и честным словом «в этом году мы окна поменяли во всем здании, Вячеслав Валерьевич, вы посмотрите, а какую крышу сделали!» — из «кабинета» Славы. Карелина Вячеслава Валерьевича, сотрудника про компы и не только, но его профессиональные качества для Фёдорова Мирона Яновича оставались подозрительно секретными, в отличие от... остальных и общечеловеческих. Мирон услышал странный, неуместный в опустевшем, тихом и вечернем здании звук — не то задавленной икоты, не то глухого шмяканья чего-то увесистого на пол, короче, нос у него был классический и выдавал исторический «пятый пункт» в паспорте на раз и два, то есть большой, то есть Слава Федорову Мирону Яновичу был... — Ты, — сказал Мирон, заглядывая в полуоткрытую дверь из того же гипсокартона, — ты сырком подавился здесь? Прецеденты бывали, и Славу спасали всей полуденно-забитой офисной кухней, но сейчас это был не сырок — точно не сырок, потому что Слава Карелин хватался за край стола (из гипсокартона, ненадежный материал трещал под «музыкальными, длинными и красивыми пальцами программиста», как было написано в резюме) и неудобно сгибался пополам, хватая воздух горлом и всем длинным («красивым», этого не было в резюме, это Мирон дописывал мысленно и с восклицательным знаком) телом, как пловец на последних метрах дистанции. — Что? — Мирон занервничал всерьёз и мысленно (на всякий пожарный) определил по карманам месторасположение телефона и в памяти — номер экстренных всяких дел и служб или скорой помощи. — Что за... У тебя аллергия? Астма? Не в то горло? Блядь, Слава, какого хуя... — Не, — по крайней мере он не синел. Вроде как, вроде как под тускло-гудящей имитацией «дневного цвета» новых неприятных оттенков на бледном ебальнике не проступало — в отличие от испарины, — не... не знаю, че за... воздуха... не... хватает! Но Слава дышал. Шумно, с заметным усилием раздувая ноздри, растягивая губы вокруг невидимого препятствия, дышал, трясся и потел, поэтому скорую Мирон пока решил не вызывать. У него появилось смутное подозрение, которое требовало некоторой грустной отработанности и автоматизма действий. Мирон прикрыл за собой тонкую картонную дверь и огляделся, нашаривая глазами злополучный и злоебучий пакет, с которым Слава Карелин всегда ходил на работу. В пакете обычно лежали сырки и книжка, про сырки Слава пиздел всем и каждому, а про книжки нет, но пакет с нарисованной на пакетном боку желтой и уебанской гитарой нашёлся на полу. — Тихо, тихо, ты не задыхаешься, — сказал Мирон подчёркнуто спокойным голосом и поднял пакет, выставив его перед собой как щит, — не задыхаешься, это гипервентиляция. Надо ограничить дыхательное пространство, чтобы углекислый газ достиг дыхательного центра и... Слава его не слушал, но все равно — инстинктивно и как с первого рабочего дня — возмутился и протестующе засипел: — Бля... иди... нахуй, какой... гипервентилятор, — но Мирон действовал решительно: одной рукой зацепил влажный, горячий и мягкий затылок, другой раскрыл пакет спасения и попытался прижать на нижнюю половину чужого перекошенного лица. Слава дернулся и попытался лягнуть его в колено, но промазал, а ещё Слава сказал: — Я сейчас, кажется, блевану, — уже без такого сипящего и страшного акцента, поэтому Мирон мысленно очень громко выдохнул и немысленно (намекающе) пошелестел целлофаном: тара-то, типа, вот она. — Давай вместе, — умудряясь так же держать у чужого рта пакет, Мирон стряхнул с себя куртку и неудобно, за пару технических приемов закинул её Славе на спину, — вдох... выдох. Вдох... не торопись, Слав... выдох, так, молодец... «Хороший мальчик», — ехидно и отстраненно закончил внутренний голос, и Мирон, которого уже начал отпускать первоначальный животный испуг за, беззлобно выругался на него одними губами. На голос, не на Славу. Славу он придерживал за плечи — не обнимал, но и не отпускал, сохраняя постоянный тактильный контакт, со Славой он дышал в такт, потихоньку отодвигая пакет, а внутренний голос пользовался сложившейся ситуацией и не затыкался. «Ну что, если хорошо утешишь — он даст, — уверенно сказал этот мудак, — конечно даст. И в рот возьмёт. И не в рот. Ты смотри, какой — дрожит, трясётся, не пиздит хуйни, послушный, охуенный, а ещё, считай, мы его тут спасли от верной гибели». «Ага, «голм-голм», я понял, — сказал Мирон, — заткнись, Голлум, бля, нашёлся». Мирон был похож на Голлума — особенно после бурных выходных, а Слава Карелин ему нравился и дело было не только в том, «в рот или не в рот», а ещё и в моральных там всяких ориентирах и... — Ле... легче, — сказал Слава тихо спустя пару десятков совместных (прям партнёрские роды) дыхательных движений, — легкие расправляются, пиздец. — Они и не спадались, — Мирон перехватил его поудобнее — они хуй знает как оказались на полу и подпирали лбами стол (немного на разном уровне все равно, кто-то Голлум, а кто-то вымахал с Гэндальфа), — все нормально с ними было. И воздуха тебе хватает, это... другая хуйня. Про панические атаки слышал? Слава не отвечал ещё десять вдохов и выдохов, а потом спросил: — А ты откуда так подозрительно осведомлён, Мирон Янович? Сам, что ли, панически атаковал пространство? — Охуеть как рад, что тебе полегчало. «Славный, славный, послушный Слава, дышит по команде, интересно, а кончать по команде умеет?». Слава спросил, почему Мирон его не обнимал. Не обнимался. А курткой только, а вот на прошлогоднем корпоративе и с девой из отдела маркетинга, значит... («наша прелесть нас ревнует» — «да ты заебал, серьезно!»). А Мирон сказал, что сенсорная перегрузка это тоже плохо и веса куртки было достаточно для... достаточно. Внутренний голос (внутренний Голлум) сказал, что хочет Славу в ошейнике и что Мирон Янович Фёдоров на самом деле совсем не хороший человек, совсем себе хуевый человек, раз продолжает мысленно утверждать обратное и упорствовать в направлении «не хочу». На переделанную попсовую цитату в духе «суди не по словам, а по делам», внутренний голос ответил в духе писания «а я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своём». — Зачем я хожу к психотерапевту, — вздохнул Мирон вслух, а Слава сказал, что вот за этим самым, судя по всему. За этим самым.