Hold me

Раны от дисциплинарного кнута глубоко вгрызаются в тело и отказываются заживать быстро. Они сочатся кровью и сукровицей, открываются при каждом неосторожном движении, терзают, терзают, терзают, как будто присыпаны солью. Холод пещеры Ханьтань должен уменьшить боль, но страдания, разрывающие Лань Чжаня, не телесные. Не дисциплинарный кнут повредил его душу, а потеря, и рана от неё ещё страшнее и тоже отказывается закрываться. Успокаивающий голос брата, дым благовоний, полумрак… Лань Чжаню кажется, что он застрял в дурном сне, в кошмаре, сжавшем ему горло. Он не может вырваться, даже пошевелиться. Брат похож на иллюзию. Был ли он против этого нелепого и ужасного наказания? За что они наказали на самом деле? Мысли путаются, пугающе чёткими остаются только воспоминания. Он помнит, как кровь сбегала по пальцам, как отчаянно хотелось удержать холодную ладонь. Он помнит взгляд, он помнит усмешку. Он помнит сомкнувшую пасть темноту. Всё это много реальнее ледяных стен, и кровь, что струится из раны на плече и сбегает к пальцам, кажется той же самой. Время утрачивает значение, Лань Чжань закрывает глаза, но ничего не меняется, образы остаются теми же, не отпускают его. Под веками снова и снова разворачивается сцена, как он не может удержать. *** Ночь отличается от дня лишь тем, что никто не приходит к нему. Мерно журчит вода, курятся благовония, догорают свечи, и полумрак становится гуще, словно в нём кроются таинственные тени. Лань Чжань лежит на жёстком ложе, едва прикрытый белой тканью. Ему холодно, но разве телесные ощущения имеют значение? Он чувствует, что лёд покрывает его разбитое вдребезги сердце. Он хотел бы заледенеть целиком, чтобы наконец раствориться и перестать существовать. — Лань Чжань?.. — звучит голос, перекатываясь под сводами пещеры. Голос, от которого сердце начинает биться быстрее. Голос, которого не должно быть здесь. Лань Чжань чуть приподнимается на локте, и белая ткань слетает со спины, задевая все раны разом, тревожа их, пробуждая. На коже словно выпадает кровавая роса. — Лань Чжань?.. — повторяет голос. Гаснут свечи, лишь одна теплится в углу. Огоньки палочек благовоний кажутся алыми бусинками глаз неизвестных демонов, что сегодня пришли посмеяться. Лань Чжань напоминает себе, что реальность жестока, что голоса не существует, нет того, кто смог бы позвать его вот так. Он хочет тяжело опуститься обратно, тело дрожит, потому что боль перемалывает его, в спину словно вгрызлись мелкие зубы неизвестной нечисти. — Лань Чжань, — теперь в голосе нет вопроса. — Лань Чжань. Лань Чжань. — Вэй Ин? — выдаёт он себя наконец. И голос затихает. Что это? Сознание ведёт с ним игру? Или в Облачные Глубины действительно проникли злые духи? Если верить старейшинам, это он сам внёс их — в собственном сердце. Тишина и холод окутывают плотным покрывалом, едва не душат его. Лань Чжань смаргивает выступившие слёзы и внезапно у дальней стены видит силуэт. Кто-то стоит и смотрит на него. — Вэй Ин… — шепчет он, потому что только одно имя помнит сейчас, потому что только одно имя желает произносить как молитву. Силуэт не двигается, но будто становится ближе. Он настоящий и не настоящий разом. Стелется белёсый дым благовоний, журчит вода, и Лань Чжань всматривается в темноту до боли в глазах. Угасает последняя свеча. Лань Чжань моргает от неожиданности и вдруг ощущает холод. Будто что-то касается его щеки. Воздух недвижим, но это прикосновение — словно порыв. Темнота обступает, а после оказывается, что его гладит чужая ладонь. Он узнаёт пальцы и вздрагивает. Он прослеживает изящную линию запястья, но видит лишь черноту. Из тьмы к нему склоняется лицо. — Вэй… Ин… — тает на губах. Тот, кто смотрит на него из темноты, с той стороны, внимателен. В его глазах пляшет алый огонь. — Лань Чжань. — Я… — он хочет объясниться, желает признаться — хотя бы сейчас. Но лицо тает, оказываясь лишь дымом благовоний, исчезает прикосновение, а алые отблески теряются во мраке. Лань Чжань закрывает глаза, сжимает зубы. Боль прокатывается по всему телу, выворачивает душу. — Вэй Ин, — повторяет он, и слёзы свободно бегут по щекам. — Лань Чжань, — откликается темнота. — Удержи меня. Он распахивает глаза так широко, словно это позволит рассмотреть суть самого мрака. Ничего. В пещере никого больше нет. Прогорают палочки благовоний, погасли свечи, только вода журчит и темнота скрывает стены. — Удержи меня, — требует голос. — Думай обо мне. Жди меня. Ищи меня. — Вэй Ин! — Лань Чжань поднимается и делает шаг. Боль становится ещё сильнее, все раны разом открываются, и теперь кровь бежит по спине, будто он попал под дождь. Лань Чжань вскидывает голову. — Вэй Ин. — Не сдавайся, стремись отыскать меня, — шепчет темнота. — Лань Чжань. Лань Чжань. Лань Чжань. Не сдавайся ради меня. Ради меня, Лань Чжань. — Что захочешь — ради тебя, — договаривает Лань Чжань и понимает, что дал обещание мраку, тьме, обступившему со всех сторон чёрному дыму. Колени подгибаются, он падает на лёд, едва успев выставить руку. Тело подводит, истерзанное дисциплинарным кнутом, душа разбита на куски, сердце бьётся с болью. — Удержи меня, Лань Чжань, — шёпот становится тише. — Лань Чжань… И тьма отступает. Сами собой загораются свечи. Лань Чжань сидит на льду у своего ложа и не может понять — гасли ли они на самом деле. Он не может подняться — силы полностью оставили его. — Лань Чжань… — проносится последний раз. — Удержи… *** Брат находит его утром, без слов поднимает и помогает опять лечь на ложе. Он обрабатывает раны, меняет белую ткань на плечах и ни о чём не спрашивает. Лань Чжань ни о чём не рассказывает. Когда он остаётся в одиночестве, темнота в углах шепчет знакомым голосом: — Лань Чжань.