Лужайка у начала радуги

Я кот, который провожает детишек… Не знаю, кто провожает взрослых, может, большие добрые собаки, а может, спокойные лесные звери. Моё дело — детишки. И каждую полночь я вновь иду по чистым коридорам, захожу к спящим малышам и взбираюсь на краешек кровати. Затем тихонько, чтобы не пощекотать усами щечки, нюхаю маленькие носики. Вот семилетняя Настенька громко дышит во сне и шевелит губами. Она заядлая спорщица, и даже спящая спорит с кем-то. Девочка здесь очень давно, но только неделю назад стало ясно, что она побеждает болезнь. Я за неё теперь спокоен, и сейчас просто иду мимо палаты, лишь искоса заглянув в дверь, и удовлетворённо качаю хвостом. Мне очень нравится, когда всё заканчивается так, и я желаю девочке скорейшего выздоровления… Беленький словно сгущёнка Ваня пока борется. Он очень упрямый и сражается как настоящий воин, терпеливо и упорно. Я уважаю его за это и всегда внимательно принюхиваюсь, надеясь, что скоро услышу нежный запах победы. Но сегодня говорить о ней рано — пока рано! — и я тихо отхожу от кровати, изо всех сил желая малышу удачи… Ромашка же, наоборот, очень смуглый, и даже болезнь не смогла отобрать у него кругленькие щёчки. Он у нас во второй раз, доктора называют это неприятным словом, похожим на скрежет железа по стеклу — рецидив. Но ему повезло больше, чем другим, у него есть брат-близнец, который дает необходимые здоровые клетки, и сейчас у Ромашки уже всё хорошо. Я нюхаю маленький носик пимпочкой и, как и вчера, убеждаюсь, что это был последний случай его болезни. Он выздоровеет навсегда и больше сюда не вернётся… На впалых синеватых щечках мальчика с красивым именем Елисей ещё не просохли мокрые дорожки. Он, видимо, уснул совсем недавно, и я очень бережно, чтобы не потревожить некрепкий сон, касаюсь острого носика. И настораживаюсь… и начинаю принюхиваться как могу тщательнее… Целых пять дней Елисею было очень плохо, так плохо, что никто вокруг уже не верил в победу — я видел это в глазах тех, кто заботится о нем. Только он сам и его мама вдвоем упрямо повторяли вслух: «Мы всё равно выздоровеем!» И теперь… я даже закрываю глаза, чтобы явственнее учуять тот запах, которого всегда жду больше всего и на который надеялся уже пять ночей подряд. Он плывет тонкой струйкой ко мне, нежный и зеленый, как запах первых берёзовых почек и синеньких пролесков, и я вдыхаю его, улыбаясь от уха до уха — в душе, разумеется, коты не умеют улыбаться, как люди, — Елисей и мама таки победили, выстояли, и отныне болезнь мало-помалу, очень неспешно, но непременно будет уходить. Я щурюсь и довольно прижимаю уши, представляя, сколько сдержанной, осторожной, но такой горячей радости заискрится в этой палате завтра. И на прощанье тихонько вылизываю безволосую макушку мальчика, нежно-нежно, чтобы не разбудить, — ему теперь понадобится очень много сил, и пусть моё слабое волшебство помогает ему. А вот пятилетнему Егорке сегодня придется уйти со мной… Бледные закатные лучи уже заглядывают в окно палаты, когда настает его пора уходить. За стеклом дрожат на ветру влажные листы липы и поблёскивают молодые кисточки голубых ёлок. Мама держит сына за одну ладошку, папа за другую. У Егорки есть ещё старшая сестра, она частенько сидела здесь, читала брату сказки и пела песни, но сейчас девочки нет, только родители… Личико малыша на весёлой наволочке с цыплятами становится всё прозрачней. Ему не больно и не тяжело уходить, я знаю это, но в светлых глазах светится такое знакомое мне чувство. Именно потому я здесь — чтобы мои детишки не боялись… — Мы очень-очень любим тебя, сыночек, — шепчет мама, сжимая хрупкие пальцы сына. — Мы обязательно придём к тебе и будем снова вместе. И принесём твои любимые машинки, и книжки, все до одной… И я буду печь вишнёвый пирог каждый день, обещаю… Ты жди нас там, мы обязательно придём к тебе, сыночек… Папа молча стискивает зубы и гладит тонкую ладошку, по его простому широкому лицу текут медленные ручейки. — И нам будет очень весело, как раньше, и мы больше никогда не расстанемся, обещаю! — Мама… смотри, котик… Он видит меня, значит, уже совсем скоро. Мама его — большая умница, подхватывает сквозь всхлипы: — Котик поведёт тебя туда, далеко-далеко, там всегда весело, много вкусняшек и нет никаких болезней. Ты же теперь не будешь бояться идти без нас? — Не будешь? — урчу я, потираясь мордочкой о прохладную щёку. — Не-е-т, — шепчет малыш. — Тогда пойдём? — я кладу лапку в его уже свободную ладошку и щекочу усами тонкую шею. Егор несмело улыбается, а я начинаю петь свою самую нужную и самую страшную песню — сначала тихонько, затем громче, громче… А когда мой голос становится похож на раскаты грома, ворочающегося в сизых мягких тучах, мы оба в полный рост встаем по колено в траве на зеленой, пахучей, цветистой и бабочковой лужайке, посреди которой плавной дугою вздымаются в небо яркие пухлые полосы Радуги. — Теперь я тебе уже не нужен, — я ласково трусь о Егоркины ноги. — Дальше твой путь идет по мостику из Радуги на ту сторону. Туда к тебе придут и мама с папой, но это будет не скоро. Потому выбирай себе друга, чтобы не скучать. Здесь многие желают обрести друзей. Малыш озирается, в его глазах восторг и удивление — на лужайке, оказывается, весело прыгает и играет множество зверушек. Он приседает перед лопоухим черным щенком со смешным коротким хвостиком. — Как тебя зовут? — Горр, так меня называли там, и мне нрравится это имя! — щенок упрямо задирает короткую жесткую челку. — А я Егор! Горр и Егор, Егор и Горр, смотри, как получается! Щенок тявкает, подпрыгивает и радостно лижет хозяйские щёчки. — А можно еще и котёнка взять? — оглядывается на меня из щенячьих объятий малыш. — Втроём веселее. Котёнок оказывается бело-рыжим, с зелёными озорными глазами. Только вот имени у него нет. Его сразу после рождения отправили сюда. — Мы придумаем тебе имя, красивое-красивое, — обещает Егорка, а Горр в знак согласия поднимает лохматое ухо. — Клянусь моим самым ярким стёклышком! И они втроём вступают на упругие туманные струи Радуги. Я гляжу снизу, как они неспешно поднимаются, переговариваясь между собой, — по обе стороны тонких мальчишеских ног колышутся важно задранные хвостики — ловлю сквозь отблески солнца прощальный взмах ладошкой с самой вершины арки и улыбаюсь им вслед. В душе, конечно же — коты не могут улыбаться и плакать, как люди… …Где-то далеко бьют полночь огромные часы. Я никогда их не видел, но знаю — это для меня. Пора возвращаться. У меня есть очень важное дело. Я ведь никогда не забываю, что я кот, который провожает детишек…