Обрамлённый светом

      Какёин рисует ручкой на полях всякие загогулины, цветочки, лица. Ничего конкретного, впрочем. Он так часто делает, хоть и старается избавиться от этой вредной, как он считает, привычки; каракули портят листы, пусть они только и на углах, но выбиваются из вида красивых, аккуратных записей. С другой стороны, бездумные движения рукой, выводящие странные рисунки под чью-то речь, расслабляют разум.       Но сейчас голова Нориаки была занята маленькой, но язвящей мыслью. Сегодня они с Джоджо должны будут пойти к Какёину домой, чтобы вместе готовиться к предстоящим экзаменам и нагнать пропущенный материал. С этим не должно быть никаких проблем: Какёин сам предложил место, зная, что у него они будут одни и мешать никто не будет. Дом как был в ценности и сохранности, так и останется — Джотаро такой человек, что без должной причины громить ничего не станет. Так почему эта мысль не даёт ему покоя? Только потому, что он раньше сам никого никогда не приглашал в гости? Ну нет, всё пройдёт отлично. Надо просто перестать об этом думать. Чем сильнее о чём-то думаешь или чем усерднее что-то планируешь, тем хуже оно получается в итоге. А тем временем появляется ещё пара параллельных синих полос на исписанной бумаге.       Под конец дня Какёин застаёт Джотаро спускающимся с лестничной клетки. Их взгляды пересекаются, и Какёин чувствует, как на лице расцветает неловкая улыбка, а вслед за ним слегка улыбается и Джоджо. Всё-таки, как же он порой рад его видеть.

***

      Всю, казалось бы, мучительно длинную дорогу Какёина держало странное волнение. Он уже миллион раз сказал себе, что всё хорошо, ему не стоит беспокоится. Даже если он внезапно сглупит, Джотаро над этим смеяться не будет и надолго не запомнит. Какёин всячески поглядывает на парня рядом, запрокидывая голову вверх. Джотаро держит невозмутимое, слегка раздражённое лицо, пока говорит о том, как же в последнее время мать его доконала с расспросами о здоровье Какёина и о делах в школе, как же этой чёртовой женщине не сидится на месте, дай только нос куда-нибудь сунуть. Нориаки хихикает: он не ожидал такого детального ответа на свой вопрос от молчаливого Джотаро. Губы Джоджо двигаются не слишком резко и их движения очень скромны, но Какёину доставляет одно удовольствие просто наблюдать за тем, как Джотаро неспеша говорит и как постоянно меняет направление своего взгляда по мере рассказа, из-за чего его зеленые глаза то блестят голубым, то остаются в тени. В какой-то момент он замолкает и смотрит на Какёина, и оба замечают то, что Нориаки уже долгое время пялится на Джотаро.       — …Мне нравятся твои глаза, — не думая, произнёс Какёин, в следующую же секунду охваченный новой порцией волнения, слабо давящего в груди. Джотаро хмыкает, закрывая лицо кепкой, от чего становится слегка весело; кажется, Какёин смутил его. Это радует, очень радует. И большую радость вызывает то, что Джотаро хоть и не сразу, сначала только касаясь пальцами, берёт его за руку.

***

      — Проходи, а я пока заварю нам чего-нибудь, — крехтя, снимая обувь, проговаривает Какёин.       — Учебники у тебя в комнате? — Джотаро ставит портфель у стены, осматриваясь. В первую их встречу, хоть и не самую удачную, Какёин уже успел побывать у Куджо дома. Теперь же всё происходит наоборот.       — А… да. На втором этаже. Но ты подожди, я…       — Я сам заберу, — перебивает его Джотаро и бесцеремонно, без лишних инструкций идёт вперёд. Какёин только вздыхает — ну и пускай. Спорить с ним бесполезно.       Пара кружек и большой, но на три четверти пустой пакет зелёного чая, издававший очень насыщенный соответственный запах, нашлись быстро, осталось только вскипятить чайник. Облокотившись о столешницу и закрыв усталые глаза, Какёин вновь задумался. В голову приходили воспоминания, от которых хотелось вжать голову в плечи и тихо пропищать — не то от стыда, не то от тёплого чувства воодушевления. Он всё ещё обдумывал ту ночь, когда Джотаро, обрамлённый жёлтым светом одной-единственной настольной лампы, мимолётом, словно случайно признал вслух свою симпатию. А Какёин, ошарашенный, что его странные мечты всё же имеют место быть, не сдержался сказать: «Взаимно». Со стороны это, должно быть, выглядело жутко нелепо. В дешёвом отеле, в бедно обставленном номере с обугленными обоями покрытые мелкими ранами юноши признаются даже не в любви, а в симпатии, хотя к этой теме даже не вело ничего. А потом они соглашаются на том, что пока не дойдут до Дио, развивать эти отношения не станут по многим, удручающим причинам. И даже несмотря на это Джотаро продолжал проявлять какие-то знаки внимания. То он иногда чуть рукой коснётся чужой, но сразу её отдёрнет, то иногда кладёт голову на плечо Какёина, а иногда и зарывается носом в его рыжие волосы. Сам Какёин не лучше; он не протестовал, даже отвечал взаимностью на эти мельчайшие проблески нежности Куджо. Случалось даже так, что в свои слова он случайно вставлял что-то лишнее, что заставляло Джотаро прятаться за фуражкой, а Польнареффа, как самого романтичного члена их группы, загораться живым интересом и подтрунивать над ними обоими, что почти всегда заканчивалось словесной перепалкой.       Но сейчас, когда рискованное путешествие, от которого почти у всех остались памятные шрамы, уже прошло, не должно возникнуть много проблем. Какёин даже этому рад: он всё ещё находит Джотаро интересным, тем человеком, с которым ему хотелось бы быть рядом, и возможно даже сильнее, чем раньше. Но он одновременно и боится. Боится того, что в какой-то момент оплошает, и Джоджо просто решит его оставить из-за того, что Какёин именно такой. Ему и не привыкать: это было давно, когда из-за странных повадок и разговоров о невидимом друге дети просто уходили от него, игнорировали. С возрастом это чувство притупилось. Какёин больше не чувствовал к кому-то столь сильной привязанности, потому что если человек не видит мир так, как Нориаки, то ему никогда и не увидеть, он уже обречён. И чем старше он становился, тем сильнее убеждался в том, что так и не найдёт себе хоть кого-то родного. До тех пор, пока не встретил Дио…       Какёин мотает головой: нет, сейчас не время вспоминать о гнусном прошлом. Сейчас нужно сосредоточится на учёбе, да и чайник уже пищит невесть сколько.       Джотаро уже сидит в гостиной, одиноко положив голову на маленький низкий стол, где также покоилась небольшая стопка книг. Тёмный гакуран, похожий на плащ, валяется на полу, но на Джотаро всё ещё надета эта вездесущая порванная фуражка. Видимо так его и не научили, что неприлично в помещении с головным убором ходить. Он замечает Какёина и оживляется, выпрямляется.       Если одному изучать пропущенный материал — пытка, то вдвоём это как минимум мука, разделённая на двоих, а как максимум — невероятно высокая эффективность. Для друг друга Какёин и Джотаро были своего рода учителями в некоторых сферах, возможно даже лучше, поскольку объясняли всё более наглядным, понятным подростку языком. Нориаки был приятно удивлён, хоть это и было ожидаемо, узнав, что Джоджо в состоянии рассказать, да и тем более увлекательно, часть азов биологии, к коей питает страсть. Про исследовательские наклонности Джотаро Какёин догадывался ещё в самом начале путешествия, когда тот заворожённо смотрел на пейзажи, особенно на воду, или порой останавливался где-то, пялясь на маленький зелёный клочок земли. Джотаро же был очень рад, когда хоть кто-то смог в кои-то веки нормально объяснить математику. В отличие от своего спутника и его биологии Какёин не так сильно восторгался сей точной наукой, но он был хотя бы в состоянии её понять, а этого дорогого стоит. Да, из этих закорючек и буковок хочется сплести верёвку и прямо на ней и повеситься, но это надо понять и освоить. В остальном же заучивание в чей-то компании было увлекательным опытом.

***

Через несколько часов оба парня победоносно опрокидывают головы на стол. Мозги закипают так, что, кажется, в ней не поместится уже и хоть какого-то грамма новой информации, а им ещё столько надо посмотреть, изучить. Радует только мысль о том, что у них ещё полно времени, а заучить всё за один вечер невозможно.       Какёин поднимает лицо из-за сложенных рук. Он и не заметил, что уже темно, а сколько времени он без понятия, да и знать не хочет. Вместо того, чтобы включить верхний свет и озарить им комнату, как это делают нормальные люди, они просто включили высокую, стоящую на полу лампу. Глаза невольно слипаются: они так устали, что даже мучительно побаливают, ожидая, когда же хозяин закроет их больше чем на минуту. В доме царит тишина, и её ритмично нарушает тиканье часов. Оно не раздражает, тихое такое, даже убаюкивающее, что сливается с окружением и вписывается чуть ли не идеально. Какёин поворачивает голову в сторону и замечает на себе пристальный взгляд Джотаро, но продолжает смотреть. Он молчит, и Какёин молчит. Они только обмениваются взглядами, моргают друг-другу. В том, как Джоджо смотрит на него есть нечто поразительное и завораживающее. Обычно, когда глаза у Джотаро приоткрыты, они выражают только раздражение или в лучшем случае безразличие. Но сейчас он смотрит с какой-то теплотой и усталой нежностью, обрамлённый жёлтым светом от лампы. Прямо как в ту ночь.       Сердце пропускает удар. Опять он об этом вспомнил.       Нориаки отводит взгляд, вздыхая:       — Я вот думаю… помнишь, когда ты мне признался? — Джотаро молчит, но слушает внимательно. — Мою голову всё не покидает один вопрос, и… — он вновь смотрит в зеленоватые глаза Джотаро и тихо продолжает, — почему я тебе понравился?       — Тот же вопрос к тебе, — так же тихо, глухо говорит Джотаро.       — Отвечай первый.       Джоджо закрывает глаза и какое-то время молчит, собираясь с мыслями.       — Честно говоря, сначала ты мне не понравился… Что смешного?       — Нет, ничего, просто я тоже тебя в начале невзлюбил. Но продолжай.       — …Тогда ты мне показался одним из выпендрёжников. Манера речи, внешность, действия — всё будто говорило о показушности. А потом… я узнал тебя получше. И понял, что, видно ошибался. Понял, что ты… — Джотаро делает большие паузы, словно пытаясь понять, с чем стоит откровенничать, а что стоит утаить. Он произносит слова размеренно, каждый слог говорит чётко, — довольно культурный, спокойный. С тобой и одновременно можно поговорить о многом, и одновременно посидеть в тишине, даже не стыдясь этого. Такая ненавязчивость… я люблю такое. Но при этом, ты и… какой-то дикий, в хорошем смысле. Остроумный, неуловимый. Этим и притягиваешь к себе.       — Ну всё, прекращай льстить, — Какёин чувствует, как его щёки вот-вот воспылают от смущения, а Джотаро продолжает держать лицо невозмутимым.       — Ты же сам просил сказать, чем ты мне нравишься. Или мне нужно описывать, как чудесно ты улыбаешься или как порой ярко блестят твои пурпурные глазки?       — Ну ты! — Какёин опрокидывает кепку на глаза Джотаро, в надежде одарить временной слепотой, чтобы враг перестал атаковать его комплиментами. Серьёзность на лице Джотаро ломается ехидным смехом, Какёин давиться смешками, лишь бы не заржать. И от такого из груди, прямиком из сердца, лишь растекается теплота, притупляя смущение и чувство стыда. В этом есть своя магия, дурачиться с кем-то, кто тебе не безразличен. Хочется, чтобы этот миг продолжался вечность, но медленно смех утихает, и Какёин прочищает горло, понимая, что наступила его очередь. Джотаро снимает фуражку, и так в ней уже нет пользы, и изображает внимательного слушателя.       — Сперва ты мне не понравился тем, что выглядел как очень грубый, злой человек. Это самое первое впечатление, и оно смягчилось, когда я понял, что ты спас мне жизнь. Тогда я решил, что не стану делать столь поспешных выводов. И не прогадал. Для меня ты… очень решительный, но при этом ты не делаешь необдуманных вещей. Твоё неравнодушие, хоть и очень странное, заставляет меня… в каком-то смысле трепетать. Ты не альтруист, но твоя забота об окружающих, которая читается в самых мелких действиях, делает тебя таким… добрым, что я не могу перестать думать об этом. Твоя самоуверенность воодушевляет окружающих и… — Какёин издаёт смешок. — Ладно, мне стоит сейчас остановиться, а то я так долго могу разглагольствовать…       Джотаро детально пропускал через себя каждое предложение, и каждое слово заставляло его всё сильней и сильней чувствовать приятное удивление, странное ощущение, заставляющее полностью снять с себя маску безразличия. Под конец он сидел взбудораженный, еле находя сил не выразить эту взволнованность на лице.       — Закрой глаза.       — Зачем?       — Просто. Закрой.       Какёин ещё с секунду думает, но послушно закрывает глаза. Сразу становится немного страшно, но если такого просит Джотаро… ему можно доверять.       Чуть ли не сразу он чувствует, как Джотаро кладёт свою шершавую, большую руку на чужую, так, что она чуть ли не полностью покрывает ладонь Какёина. Он вздрагивает, не привыкший к нежданным прикосновениям. Жёсткие, тёплые пальцы поглаживают тыльную сторону ладони, чертя маленькие круги. Любопытное желание открыть глаза мучает Какёина, но он упорно держит их закрытыми. Воображение рисует разные картины того, что сейчас сделает Джотаро или что уже сделал, но ни одна из фантазий не удовлетворяет его интерес. Начинается какое-то странное шуршание, движение. И в следующий же миг Какёин чувствует, что чьи-то, не загадка — чьи, сухие, искусанные губы касаются его. И, не давая в полной мере насладиться поцелуем, через секунду отстраняются. Сразу же открыв глаза, Какёин чуть ли не вплотную видит смущённое лицо Джотаро: чёрные брови сдвинуты, чуть приоткрытый рот дёргается. Нориаки чувствует, будто его губы горят, как от ожога, и что ещё немного, и его лицо тоже загорится. Но в этом есть что-то сладостное, приятное, настолько приятное, что грудь сдавливает от волнения, а внизу живота по странному тянет. Из-за внезапного поцелуя он чувствует себя как воодушевленно, так и обиженно. Этого мало. Слишком мало. Какёин словно ребёнок, у которого прямо из рук отобрали конфету. И он хочет вновь её заполучить.       Какёин свободной рукой притягивает к себе Джотаро, вновь соприкасаясь губами, но в этот раз дольше, томнее, растягивая поцелуй, чтобы насладиться им настолько, насколько можно. Джотаро сперва обескуражен, он не двигается, но оттаивает и осторожно поддаётся вперёд, отвечая взаимностью. Он переворачивает ладонь Нориаки, которую ранее держал под своей, и переплетает их пальцы.       В какой-то момент кто-то из них аккуратно отпрянул, и оба юноши негласно решили отстраниться друг от друга на такое расстояние, чтобы было видно лица. И Какёин, и Джотаро смотрят друг другу в глаза, словно сказать что-то хотят, а слов не находится. И глядят так, слегка испуганно, удивленно, словно перед ними сейчас открылась какая-то тайна, и теперь они могут познать об этом мире больше, чем ранее им было известно.       Какёин стыдливо отворачивается, закрыв лицо рукой: сейчас он наверное красный до жути. Мысли перемешаны, словно какой-то бандит ворвался и разгромил, перевернул все, что видел. В груди, в животе, во всём теле идёт лёгкая дрожь от наполняющих его эмоций.       — Прости, пожалуйста, — нервно смеясь, бубнит он.       — …За что? — слегка сдавленным, немного хриплым голосом отвечает Джотаро.       — Я… я вообще не умею целоваться, — Нориаки окончательно зарывается лицом в ладонь, лишь бы никто не видел его стыда.       — …Да ничего. Я тоже.       Джотаро и Какёин переглядываются. Сердце стучит очень-очень быстро, словно барабан.       — Ты весь красный, — смеётся Какёин.       — Кто бы говорил, — Джотаро отворачивается, подставив руку под подбородок, но отчётливо видно, как уголок его губ приподнимается.       И, не говоря ни слова, они ещё сильнее сжимают сцепленные руки.