Отзвуки прошлого

Раньше Цзян Чэн представлял будущее довольно скучным: он глава ордена, а Вэй Усянь, озорной и неугомонный, словно яогуай¹, всегда рядом, и еще они часто обедают с Цзян Янли, которая с теплотой отзывается о своей семейной жизни и смеётся над тем, что ее непутевых братьев рассказчики прославляют по всему миру, ведь они два героя Юньмэн Цзян, два верных соратника. Два героя?.. Чушь собачья! С Вэй Усянем никогда не было просто. Сначала он, взлохмаченный и раскрасневшийся от жара летнего солнца, стягивал верхнее одеяние и закатывал штанины, одну за другой — взгляд Цзян Чэна невольно скользил вниз по загорелой коже от колена до лодыжки. Когда Вэй Усянь нырял с причала, ледяные сверкающие брызги неизменно разлетались во все стороны. Цзян Чэн, прыгая за ним следом, неизменно рычал: "Вэй! Усянь! Ноги переломаю!", но на языке оставалась горечь. Ему на самом деле хотелось переломать Вэй Усяню ноги. Или жадно припасть к ним губами. Тогда казалось, что нет ничего хуже крепкой хватки, утягивающей под воду, — Цзян Чэн задыхался, но вовсе не из-за проникающей в рот и нос мутной воды. Когда он пытался отдышаться, сбившееся от смеха дыхание Вэй Усяня царапало кожу, высекало искры, разбегавшиеся по спине жалящими мурашками. Оставалось только дать волю потоку ярости, чтобы тот смыл неуместные чувства — ударить локтем в живот, вывернуться и притопить в ответ. Они оба знали, что стоило им остаться вдвоём, как завязывалась потасовка, но Вэй Усянь продолжал звать на озеро только Цзян Чэна, и он всегда соглашался. В такие моменты казалось, что их отношения останутся неизменными до самой старости. А затем все изменилось. — Вэй Усянь… Вэй Ин, — бормотал Цзян Чэн, увязая в горячечном бреде. Обеспокоенное, измученное лицо расплывалось перед глазами, а чужие, выбившиеся из небрежного хвоста прядки щекотно касались шеи. Цзян Чэн наощупь поймал одну из них — пальцы дрожали, не слушались, а зрение было нечетким — и прижал ее к губам настолько бережно, насколько мог в своем состоянии. Он был благодарен небесам, что они, разверзшись и поглотив Пристань Лотоса, не отобрали у него самое дорогое. — Ноги… переломаю… Вскоре Вэй Усянь исчез, словно с самого начала был лишь дымкой, видением, созданным воспаленным разумом. Цзян Чэн едва ли не рыл носом землю, почти не спал, не ел и вымещал злость на псах из клана Вэнь, пытая самых злобных из них ("Где Вэй Усянь?! Отвечай!..") и позволяя жить старикам, женщинам, детям, тем самым обрекая их на страшные муки и не подозревая об этом. Может, он проявил бы милосердие и отнял их жизни, но мысли были заняты одним лишь Вэй Усянем — полный боли взгляд, обращенный к нему, преследовал во снах и наяву. Лучше бы Вэй Усянь никогда не возвращался! Видеть его, ступившего на темный путь, было невыносимо. Цзян Чэн хотел помочь, но все его попытки поговорить по душам скатывались в упреки и угрозы. Он никогда не умел нормально выражать чувства: счастье, грусть, злость, беспокойство и все остальное срывались с губ привычным "переломаю ноги". Но в этот раз Вэй Усянь не смог услышать, что крылось в этих словах, не разобрал ни умоляющих нот, ни нот сожаления. Когда Вэй Усянь умер, Цзян Чэн не смог себя простить за прежние мысли и пообещал вернуть его любой ценой. Он и вправду делал все возможное и невозможное, нужное и ненужное, правильное и неправильное: неоднократно прочесывал гору Луаньцзан, пытал темных заклинателей, призывал духов и даже отыскал Жо Шуй — реку, отделяющую мир живых от мира мертвых. Но все тщетно. — Только посмей объявиться, я тебе ноги переломаю! — твердил Цзян Чэн раз за разом. Надеялся, что Вэй Усянь, как всегда, сделает ему назло. — Никогда не возвращайся! Никогда, слышишь?.. Разжалобили эти мольбы небожителей или еще кого, но заветное желание исполнилось — Вэй Усянь вернулся. Его новое тело было раздражающе несуразным: низким, тощим, угловатым. Но Вэй Усянь все еще притягивал к себе взгляды. Не внешней привлекательностью, а скорее живостью движений, хитрой полуулыбкой и по-особенному лукавым взглядом. Вот только Цзян Чэну вновь хотелось, чтобы тот исчез. Ведь тогда он навсегда бы остался одним из двух героев Юньмэн Цзян и не стал бы обрезанным рукавом и особым интересом Лань Ванцзи — Цзян Чэн узнавал себя и в вожделенных взглядах, брошенных на Вэй Усяня, и в мимолетных, якобы случайных прикосновениях. Узнавал и злился, потому что в отличие от него, Лань Ванцзи не смущало ни темное прошлое, ни новое тело, ни тщетные удары Цзыдяня, которым следовало бы выбить духа из одержимого Мо Сюаньюя. А ведь Цзян Чэн первым нашел его, первым догадался, но упустил, усомнившись на мгновение. И вместо того, чтобы вернуть Вэй Усяня домой, он срывался каждый раз, когда они случайно пересекались, и лишь сильнее отталкивал его от себя. А в храме Гуаньинь Цзян Чэна словно молнией ударило. Дважды. Вэй Усянь не только прилюдно признался Лань Ванцзи, отбирая надежду, что помогала Цзян Чэну держаться все это время, но и оказался дураком еще большим, чем о нем можно было подумать — Цзинь Гуанъяо, насмешливый ублюдок, выдал его с потрохами. Это ж надо было пожертвовать собой после того, как он сделал для него ровно то же самое! А ведь можно было просто позволить Вэням схватить Вэй Усяня после уничтожения Пристани Лотоса — итог один, но без лишней драмы. И не пришлось бы чувствовать себя жалким, трусливым неудачником, по гроб жизни обязанным тому, кому принес больше всего зла, адресовал множество проклятий и обвинений. Тому, кого собственной глупостью обрек на мучительную гибель и не менее мучительное посмертие. Тому, кого… Впрочем, какое это теперь имело значение?.. Бессильно наблюдая за удаляющимся Вэй Усянем, Цзян Чэн так ничего и не сказал — не смог. А кого-то вроде Цзинь Гуанъяо, любящего копаться в чужом грязном белье и знающего его постыдную тайну, не было. — Если сделаешь что-то не то, я в стороне не останусь, — буркнул он, напоследок пронзив Лань Ванцзи взглядом. Отпускать Вэй Усяня было мучительно, но в груди разгоралась новая надежда — стоит Лань Ванцзи ошибиться, и Цзян Чэн своего не упустит. Вот только в глубине души он не желал им зла. Цзян Чэн искренне хотел для Вэй Усяня долгой и счастливой жизни, пусть для него самого остались лишь отзвуки прошлого: веер брызг, заразительный смех и терпкий аромат лотосов.