погорячее

'Цуму, стягивающий свою футболку через голову — зрелище исключительное. Пьянящее, его испиваешь зрачками; пока внутри зарождается нечто, что жжёт опрокинутой стопкой саке — маленький костёр в толчее грудной клетки. Шинске трезв, не брал ни капли в рот — рабочая неделя, как-никак, в разгаре. Это душа у него горячится от вида на действо, будто бы не видала полуголого 'Цуму раз сто или двести. Ей спиртного не надо, чтобы гореть. Глупая. Знает ведь, Шинске не пустит за пределы рёбер — не прямо сейчас. И 'Цуму, не менее глупый — складывает футболку квадратом (не сминает в комок, Шинске-то отучил), кладёт на верхушку стиральной. Взглянув на себя в зеркало над раковиной встречается в нём взглядом с Шинске — и играется мускулистой грудью, улыбаясь немного нахально. Красуется, благо, есть чем; да макушка его наэлектризовалась так по-забавному мило, что вместо слюней Шинске пропускает смешок — едва заметный, ничего общего с насмешкой не имеющий. И всё-таки малость обиженное «а-а-а…» с губ 'Цуму соскальзывает, под его аккомпанемент он и опускается — коленями на холодный пол. И походит это на таинство, только без тайн — их 'Цуму хранить не умеет, от своего догадливого Шинске — тем более. Кажется, он собирается сложить руки в молитвенном жесте и попросить об одолжении безымянных Богов, но ему и без их подачек досталось, по его же словам, наилучшее: внешность, таланты и муж. Не поспоришь, Шинске и не пытается, советуя: — Подложи коврик под ноги, больно будет стоять на кафеле, — и, наблюдая, как 'Цуму прислушивается и делает, что сказано, добавляет: — Устраивайся поудобнее, зачем вытягиваешься струной? — Чтобы работа была тебе в удовольствие, Шин. Какая же это работа. Слишком уж просто звучит — «помыть чью-то голову». Да голова эта не «чья-то», ровно как и помыть её вовсе не «просто» — за годы совместной жизни процесс усложнился, заимел ритуальный подтон. И всё равно это не означает, что над бортиком ванны необходимо вздыматься преисполненной гордостью цаплей. Не на болоте они, и вдоль глянцевого акрила не пронесётся в любую минуту рыбный косяк. Шинске опускается рядом, примыкает бедром к бедру — положив руки на крылья-лопатки надавливает, заставляя склониться. 'Цуму подпирает себя сложенными предплечьями, никнет вперёд головой, и на фоне вылизанной белизны его блонд золотит октябрьским гинкго, листья которого ещё с месяц не упадут. Но к началу зимы их уже не останется — и на этом сравнение прекращает быть поэтичным. Волосы, как и листья — когда-нибудь отрастут, но… до облысения доводить явно не стоит. Оксид при следующем осветлении они возьмут с меньшим процентом, щадящий. Единогласно. Правда едино — у 'Цуму пока что никто не спросил. — Непыльно, — Шинске снимает душ с его стойки над краном. — Реально, есть такая должность, — не унимается 'Цуму, — нас фоткали на рекламный щит стадиона, помнишь? Так меня и ребят предварительно в барбершоп послали, мы ещё думали: «о-о-о, сейчас из нас айдолов сделают» — чёрта с два, Шин, два с чёрта. Девицы нас вымыли, высушили. И пляшите, мол, сколько влезет, перед выходом заплатив на кассе по семь тысяч каждый — из своих карманов, вот сволочи. Мойщицы. Сволочные мойщицы… Шинске его жалобы прерывает — крутя крестообразный кран с синей точкой по центру и говоря: — Мастерицы своего дела, видимо. — Тоже мне. — Совсем плохо? — Хуже моего братца. — Не оскорбляй 'Саму. — Это был комплимент! — 'Цуму взвинчивается, выглядя из-за позы и общего своего настроения как лисица, готовая прыгнуть за мышью в снег. Деланную цаплю она уже сгрызла, пока вырывалась наружу — истинная сущность 'Цуму. Шинске придерживает его за талию; прыгнет же, не раздумывая, и вместо грызуна словит перелом носа. Ещё один. — 'Саму меня, бывало, схватит за космы — адская боль, мы с ним меры не знаем. И прикинь, лапища его по сравнению с гребнями тех девиц — глядящая ладошка безымянного Бога. Надо бы дать ему — им? — имена. Потом. Возможно, никогда. Но надо бы. Вода льётся с нужным напором, дело за малым — температура. И для них она — большее, потому что усреднить свои предпочтения тяжело. Шинске любит прохладу; бодрящую, шлющую стайки мурашек по полю из эпидермиса. Ацуму же предпочитает пекло — везде: в матче, в постели, в ванне. Комната после него — общественная баня без общества, и пар валится из раскрытой двери лавиной, пока сам он — раскрасневшийся, разгорячённый — идёт приставать к занятому Шинске. И плевать, что полотенце упало на середине пути; айсберг свой он растопить обязан — и Шинске тает, тает из раза в раз — разом, тает весь. — Погорячее, — 'Цуму пальцами оценивает льющуюся воду, задевает ими ладонь Шинске; такого же оценивающего. — Мне погорячее нравится. — Знаю. — Так сделай. — У меня ладонь горит, 'Цуму. — А моя мёрзнет, Шин. Правая бровь у Шинске презабавно вскидывается: — И что это значит, в курсе? — Ой-ёй. — Сейчас ты взмолишься тому, — Шинске подносит душ ближе к 'Цуму, окропляя холодящими каплями его ухо, — чьё имя ты даже не знаешь. А те парикмахерши — наверняка отличные, это ты избалован мной. — Точно, — 'Цуму подрагивает, норовит отстраниться, но крепкая хватка Шинске, никуда не девшись, удерживает его лисьим капканом. — Я же предвзят. Не могу не — меня дома моют и сушат бесплатно раз в две недели так трепетно, так заботливо. Я избалованный, отсюда и предвзятость. Боже мой, ну прошу тебя, погорячее — мне погорячее нравится… — Ш-ш-ш, — Шинске поглаживает его поясницу, усмиряя. — Тебе надо остыть. И помалкивать, не то нахлебаешься. Проточная — она вредная. Накипь на трубах, не забывай о ней. И обливает его вспоминающую неприятный процесс очищения водопровода голову, напитывая волосы и смотря, как они сочатся — особенно темечко. Ясное дело, там локонов больше, чем на заросшем, и всё же бритом затылке. С него струи скатываются не задерживаясь, порою не к сливу, а ниже по позвонкам; одну такую Шинске вытирает рукавом, а место её припечатывает губами — в знак благодарности. 'Цуму всегда невтерпёж, и нынешнее его терпение заслуживает — мир заслуживает, если честно. Шинске может дать лишь кроткий поцелуй, и 'Цуму не возражает — вот он, малость сухой, между носом и подбородком — мир. Остальной подождёт. Шинске плескает в руку шампунь, наносит его, вспенивая и почёсывая ногтями вдоль скальпа — 'Цуму аж фыркает. Смирно сидеть — не его стиль, он подставляется под прикосновения бойко, будто без боя нельзя. Дурная привычка. Не комканье футболок, не отучить — Шинске лишь заверяет, что тоже не сдастся — без слов, ощутимо втирая пену в пульсацию под висками. Смывает, прикладывая к бровям 'Цуму ребро ладони, чтобы в веки не затекало смытое, и берёт бальзам — странноватый какой-то. Шинске не уверен, когда это 'Цуму успел купить его и пронести в дом — что за дизайн такой, из-под молока бутылка? С розовой наружностью и содержимым, которое Шинске растирает по всей длине, от корней к кончикам, а по окончании спрашивает: — Обновление? — Мхмм, — 'Цуму, выжидая нужные три минуты на впитывание, занимает себя стягиванием своих же выпавших волосков с руки Шинске, заметных на его загорелой коже. — Надоел мятный, взял клубничный. Разноображиваю, так сказать… но так не говорится, потому что слова такого нет. Да? Шинске не знает, кивнуть ему или отрицательно хмыкнуть. — Мне больше нравилась мята, — говорит он, не делая ни того, ни другого. — И какая будет реакция у ребят, когда ты придёшь на тренировку пропахший клубникой? — Обрадуются они. — С чего бы им? — Да с того, что жалуются вечно Боккун с Оми-Оми, типа пасёт от меня. Мужиком. Шинске не понимает: — Логично, ты же мужчина. — Не-е-е, — тянет 'Цуму развязно, голос его эхом отскакивает от сантехники. — Не мной самим, а тем, кого я утром в поле рисовое провожаю. Излишне пылко. Шинске нарочито закатывает глаза, и это последнее, что видит 'Цуму перед тем, как его снова обдают холодной. А ямочки, проступающие на щеках от улыбки, он из виду упускает — не вовремя отвернулся. И поделом. Остатки бальзама придают розоватый оттенок воде, и стекая та ударяется о дно звучно, покрывает его узорами из акварельных цветов — или бледных закатных солнц; на уме одни сантименты. Шинске волосы выжимает, снимает с батареи прогретое полотенце, кутает шею — замёрзший 'Цуму охает от такого контраста. Пробивающая его дрожь разрядами передаётся Шинске, их стыки локтей к плечам так прекрасно проводят статическое. Трение махрового по волосам заставляет обоих дрожать — в унисон, — в униявь, — и не важно, что ощущение это не то чтобы очень приятно; пожар свой он распалить обязан — и 'Цуму пылает, пылает снова и снова — заново, пылает весь. Незачем вытирать насухо, влага ещё пригодится. Шинске поднимается первым, помогает мужу — и с минуту они стоят, держась за запястья друг друга, словно собравшись плясать. 'Цуму сияет ярче лампочки в потолке, взмокший, пылающий, в шарфе из полотенца — уже представляет себя тем самым айдолом, мыча с закрытым ртом любимый трек: что-то про ямочки на щеках и их нелегальность, а Шинске, улыбаясь, просит: — Принеси стул из кухни. — Тихо, припев. — Пой мне по дороге, 'Цуму. — And I call you… — Иди-иди, — Шинске направляет его в сторону двери, поторапливая лёгким шлепком по заду. — С плетёной спинкой который. Ну, где же твоё коронное? 'Цуму, удаляясь в другой конец дома, фальшиво воет: «ille-e-e-girl!» на радость Шинске, который принимается рыться в шкафчике с поскрипывающей дверцей и принадлежностями — самыми разными. Старые зубные щётки, ныне служащие чистильщицами для обуви, тара и кисточка для окрашивания, мазь от боли в ногах. Вещь полезная, но пользуясь ей они понимают, что не молодеют — оттого чувствуя себя двумя дедушками, втирающими в дряблые голени живительный эликсир, и прыскают всякий раз — отчего-то нервно. На верхней полке пылится дорогущий парфюм, подарок от спонсоров их команды — пахнущий самым дешёвым дезодорантом, и самый дешёвый дезодорант из круглосуточного за углом — пахнущий дорогущим парфюмом. «Многовато обратного в наших… нашей, да, нашей жизни» — думает про себя Шинске, когда 'Цуму возвращается, волоча стул бездумно, задевая ножками стены и дверной проём. Ставит, улавливает недовольное выражение и задабривает: — But I want it anyway, anyway, anyway. Шинске прощает, конечно. Усаживает его, достаёт из недр шкафчика бритву. Полотенце остаётся служить пеньюаром, а они берутся— — За работу, — ненароком вырывается у Шинске, и он себя не поправляет. Пусть так. Бог с ним. Безымянный. А он занят — работает, выбривает своему 'Цуму затылок и освежает его неизменную стрижку — малость придурковатую, говоря откровенно. Родную, говоря ещё откровеннее; скользить по влажному волосяному покрову лезвием, жужжать машинкой, щекотать чувствительное место за ухом — ритуал, и Шинске его исполняет с завидной исправностью, любовью к делу. По-иному не сможет уже никогда. — Давай пострижём тебя также? — хихикает 'Цуму. — Побреем, в смысле. Затылок. — Я ж как придурок буду. — …Эм. — Тебе идёт, 'Цуму, не переживай. — Стрижка? — И она тоже. 'Цуму замер и не шевелится — старается, во всяком случае, — зная: лишнее движение скосит с его газона лишний гектар. Косится на Шинске нарочито оскорблённо, пока тот не заканчивает, откладывая бритву и намереваясь сдуть с основания шеи 'Цуму чёрные пучки сбритого, лесными духами осевшие у обнажённого ствола — феном, древним оружием против них. В страхе они разлетятся по сторонам, забьются в щели между напольной плиткой — попробуй поймай, и тут же настанет время свято чтимого в их доме веника— что за экзорцизм? Пора прекращать так думать. Ацуму хочет сесть лицом к Шинске, а потому разворачивает свой стул. Разваливается на нём вальяжно и по-хозяйски, с интересом глядя снизу-вверх, и ракурс этот влечёт — Шинске подходит вплотную, суя вилку в розетку где-то за его спиной. — На днях ко мне прицепился Хината, — докладывает 'Цуму нечётко, речь его глушится подолом футболки и боком, в который он уткнул нос. — Уж не знаю теперь, по какой причине — шло мне, или я был как придурок. Он взъерошил мне волосы. Шинске с щелчком включает самый лёгкий режим, сдувает с 'Цуму излишки и слушает дальше: — И я вдруг вспомнил, что вообще-то ненавижу, когда их трогают другие люди. — Вот как, — Шинске расчёсывает фалангами спутанные волоски, проходится костяшками по свежевыбритому; оно приятно покалывает складочки меж фаланг. Доказывая — нет, не обратное, не тот случай. Скорее правило — об исключениях из оных. — Небось, руку ему захотел откусить? — По локоть, — 'Цуму ластится прирученным зверем, — сгрызть мясо, обглодать до кости. И нацарапать зубами: «не трожь, если ты не Кита, мать его, Шинске». — Хищник мой, ты кровожаднее, чем я думал. 'Цуму скалится, хвастаясь отбеленными клыками. Кусаться не станет, Шинске почти уверен; и всё-таки проверяет, протягивая к губам указательный — а 'Цуму ловит, заместо укуса — облизывает, и язык его неприлично мягок. — Боже мой, ну прошу тебя, — прохладный поток воздуха из фена 'Цуму не устраивает. — Погорячее? — Шинске его полностью отключает. — Спалим тебе волосы окончательно, им же мало. Этого хочешь? 'Цуму мотает головой, тянется, притягивает к себе — обнимая за бёдра, жмётся к Шинске щекой. Хлопчатая ткань футболки мокнет и, по идее, должна бы внушать озноб, но Шинске от неё бросает в жар, и 'Цуму со своей ладонью ничуть ему не помогает. — Что за коготки в моём заднем кармане, — это не вопрос. — Соскользнули, — заверяет 'Цуму, — случайно. — Сжались тоже случайно? — Ага. Сейчас так же случайно расстегнут ширинку, оттянут резинку трусов. А после — по случайному сценарию. Тебе, случаем, не известно, что там дальше, Шин? Чем был хорош бальзам с запахом мяты? Он остужал вот такие моменты. Теперь хоть вызывай пожарную бригаду, но телефоны в спальне — они не дойдут. Потонут в клубничной неге, и от неё придётся отмываться заново, вдвоём; что же. Никто не обещал, что обойдётся без. Оба божились — про себя, — что обойдётся не только, но и. — Всё чаще замечаю, — полушепчет 'Цуму, — как обращаясь к Богу — вроде бы, обращаюсь к тебе — по факту. Ох, 'Цуму. Шинске слишком низок для таких возвышенных сравнений, тебе ли не знать. — А я всё чаще замечаю, — вторит Шинске, — как пристрастились ты и я к розжигу. Ты растапливаешь меня, я распаляю тебя. Мы устроим пожар, нас не спасёт холодная вода, и дом наш однажды выгорит до угольков, цвета — твоего — натурального — угольного. Моего любимого. Избалованный прищур поблёскивает из-под прилипших к векам прядей, и выбора не остаётся — Шинске жаждет ждёт напасти. — По мне, расклад шикарный, — 'Цуму, не скрывая восторга, стискивает обьятия, подбородком упираясь Шинске в пах — рвя вдохи, чуя жажду ожидание. — Гори оно всё, я как раз люблю погорячее.