ouroboros

...А потом Даня осознаёт, что стоит, облокотившись спиной на ограду вокруг Александровской колонны; стоит посередине опустевшей Дворцовой площади, — наступает утро, вокруг никого, и только выцветшие солнечные лучи рассеиваются в прозрачном после дождя воздухе. И Даня пытается понять, откуда вообще взялось слово потом, потому что оно — межвременная связка; потому что оно должно связывать одно событие с другим. Какое с каким? Сначала было до. После было потом. Что было до потом? ... Зеркала луж окрашены ярким синим цветом безоблачного неба. Таким знакомым синим, похожим на небо, отражающееся в оконном стекле. И Даня с надеждой цепляется за факт существования этого цвета; пробует мысленно представить его очень подробно и ярко. Закрывает глаза, фокусируется на фактуре синего, на всплывшей в голове фразе про отражающееся в оконном стекле небо. Он пытается примерить цвет на все вспоминающиеся окна. Все эти окна были до. Но цвет не хочет ровно ложиться на стёкла и просвечивает пустой прозрачностью. Потому что это не те окна. Даня хмурится. Нет, это слишком важно. Нужно вспомнить. Связать до с потом. До разворачивается в памяти раздражающе медленно. Сначала до похоже на неизвестный ему алфавит. Буквы в этом алфавите думают, что стоят по порядку, но Даня уверен, что все они перепутаны. Буквы упрямятся и не хотят его слушаться; но он убеждает их собраться в слова. Тогда внутри всплескивается радость, и она едва не портит всё, буквы пошатываются и хотят упасть в бесконечноепустое до, но Даня не позволят им рассыпаться окончательно. Это. Слишком. Важно. Слова пишутся в его голове какой-то (его) рукой и потом сплетаются друг с другом смыслом, чтобы показать Дане до. И потом Даня сплетает в до себя, чтобы найти в до синий оттенок отражающегося в оконном стекле неба. «Маршрутперестроенчерезтристаметров» Даня проверяет ещё раз — да, он здесь, он в до, и в до теперь звучит голос из динамика телефона; а раньше были только тишина, он, Дворцовая площадь и перевёрнутое небо в лужах. «Повернитеналево» Руки и шея плохо слушаются его, всё ещё зыбкого, сплетённого из слов, переплетённых завитками на буквах цазлдосжиегптьрн. Шея слушается плохо, но Даня всё равно поворачивает голову. В текстуре до видны мутные, как плёночнофотографные, пятна. Линии мира в до нечёткие. Дане хочется заштриховать их переплетениями букв, наслоить буквы на прорехи в ткани мира, но это отнимает много сил; и Даня пугается, когда чуть не расползается не осознающим своё до туманом. Нетэтослишкомважно...! Успевает взять себя в руки. Осознать себя в до. Повернуть голову. Направо. Направо в до — пяти;семиэтажки. Серый асфальт. Бликующая крыша остановки. Люди стоят под ней, провожают машины взглядами. И машину, в которой едет Даня, тоже. А Даня провожает их; и они скоро теряются за спиной, перетекают в невидимое ему до. ...Потом он поворачивает голову левее; и видит синий оттенок стёкол. И синие окна-окна-окна новостройки, их много, оченьоченьмного, сколько там этажей?, они рябят в глазах, они режут взгляд слишком отчётливой чёткостью, они как выжженое в памяти клеймо. Даня вспомнил. — Остановите пожалуйста..! 20:31 — сигнально горят на передней панели пиксельные голубые цифры. — Откройте дверь! Девять минут. Пожалуйста. Даня забудет, Даня опять потеряет до, Даня вспомнил всё, что было так важно, но Даня забудет, если не пожалуйстапожалуйста! Ручка не поддаётся; пальцы не сгибаются, не слушаются, до распадается на слова и завитки на буквах, таксист — безлицая спина, до неёнего не дотянуться, не достать голосом, но и голоса нет, да, нет никакого голоса, Даня сипит онемевшим криком, Даня бьётся о дверь сплетёнными в своё тело словамибуквами, потому что это слишком важно, потому что Даня снова забудет, потому что Даня вспомнил вспомнил наконец-то вспомнил почему он здесь потому что Даня должен быть там там, где сменяются красныежёлтыезелёные кружки на светофоре; там, на правой стороне перекрёстка; там, напротив дома с окнами синего оттенка, потому что Даня должен п р е д у п р е д и т ь о с т а н о в и т ь е г о. Они не сдались; они не отступят; они убьют его. — Не выходи из дома, пожалуйста, не сегодня, не выходи!.. ...Стекло в машине бьётся с хрустом ломающихся позвонков; Даня разбивает его локтем и чувствует боль умирающего стекла, боль, ввинчивающуюся почему-то не в руку, нет, в его висок, в затылок, кровью стекающую по коже, солоноватым привкусом обжигающую язык. Он снова беззвучно кричит, падает на сиденье, сквозь сиденье, сквозь до, и дождь влажным холодным языком слизывает с кожи его кровь, капающую на брусчатку, на брусчатку, в которую вжала Даню неведомая сила, в которую втоптали чужие ноги и отчаянные оглушительные голоса. Это слишком важно. ... Даня ещё цепляется за до пробует сплести буквыслова, но слова теряют ...? смысл и не остаётся сил потому что Даня снова забудет. .п р е д у п р е д и т ь. ...А потом Даня осознаёт, что стоит, облокотившись спиной на ограду вокруг Александровской колонны; стоит посередине опустевшей Дворцовой площади, — наступает утро, вокруг никого, и только выцветшие солнечные лучи рассеиваются в прозрачном после дождя воздухе. Даня моргает, медленно качает головой, стряхивает морок; не может понять, откуда появилось потом. Если есть потом, значит было до. Что было до?.. ... Даня закрывает глаза. Сначала вокруг — вечность, чёрная беззвездная вечность, некосмос; тьма. Он ждёт. Ждёт, пока появятся первые звёзды, первые искры мира до. Даня должен вспомнить. Даня должен вспомнить это; потому что больше нет ничего важнее. И тогда искры зажигаются вдруг все разом, белосинезелёнокрасные вспышки, пронзающие беззвёздность; растягиваются в линии, плещутся разнобликующими изгибами, меняют свою форму, вспыхивают, снова бледнеют, приближаются, отдаляясь вновь. Дане кажется, будто колебания света тревожат воздух, создают мягкий шелест — чем дольше он вслушивается в звук, тем скорее теряет связь со своим телом. Сила притяжения исчезает, он отрывается от земли или медленно опускается сквозь неосязаемый мрак. Направлений не существует — только оживший свет и тихий шелест. А потом свет становится очертаниями. А потом Даня чувствует ногами пол. А потом Даня открывает глаза. И вздрагивает, не веря, пугаясь, наконец вспоминая. П р е д у п р е д и т ь. Е г о. Зелёные лампы, глубина пустой гримёрки, полуразмытые отражения в зеркалах. Их отражения. Даня делает шаг вперёд; старается дышать тише, идти осторожнее, чтобы не потревожить свет, не разбить до на хаос и искры. Даня тянет руку к его спине; кончики пальцев колет статическим электричеством, яркая зелень ламп рябит перед глазами. — Лё-ша. Дане целую бесконечнуюмучительную секунду отчётливо видится — тот, кто стоит спиной к нему, не обернётся на голос, а обратится в искры. Краснобелочёрные искры, дырки от пуль вместо звёзд. ...от пуль. Но он оборачивается. А н т и к о р р у п ц и я — надпись на его футболке. И Дане кажется, что теперь сам он больше не свет; он — электрический импульс, — ...Тебе нельзя возвращаться в Россию. натянутая струна. Слова в до неповоротливые и произносятся медленно. Даня устаёт слишком быстро, но уставать нельзя, надо рассказать многое, потому что этослишкомважно; потому что Даня физически чувствует, как утекает время. Он внимательно смотрит, слушая, и это придаёт Дане сил. Даня сбивается, у Дани сбивает дыхание, сотканный из света мир подплывает по краям, а яркость освещения давит на голову слабой тупой болью; и всё же Даня договаривает. Конечно, они не отчаялись. Конечно, это была не последняя попытка. Конечно, ему нельзя возвращаться. Конечно, они убьют его. Он ни разу не перебивает Даню, не улыбается, не хмурится и не кивает в ответ на безответные вопросы; только прищуривается, еле заметно склоняя голову к плечу. Они застрелят его на перекрёстке напротив его же дома. Даня всматривается в плещущуюся в его глазах отражённую электрическую зелень, искажающую цвет радужки. И ждёт-ждёт-ждёт. И машинально тянется рукой к щеке, когда чувствует на ней резко контрастирующую с теплом кожи кровь. Даня вздрагивает, или же сам мир вокруг него, дрогнув, начинает расслаиваться. Вновь. Как в сотый, в десятый, в любой раз из уже забытого Даней неизвестного множества. Бесконечного множества одинаково невозможных разов. Даня ещё успевает поймать его взгляд, считать выражение глаз; понимающе-тоскливое выражение глаз последнего сохранившегося в памяти живого образа. Даня ещё успевает додумать ускользающую мыслевыспышку. Алексей погиб, и его больше нет ни там, ни здесь, а теперь, в этом иллюзорно реальном помещении догорает несуществующее воспоминание, порождённое отчаянной Даниной надеждой. Конечно, он бы никогда даже не дослушал всё то, что сейчас позволил произнести Дане. Конечно, он бы никогда и не подумал не возвращаться обратно. Конечно, думает Даня в глупой исступлённой злости, он бы никогда не смог отказаться от выстраиваемого годами образа, от людей с их ежемесячными взносами, от рукоплещущей на митингах толпы. Конечно, он бы просто не поверил словам Дани, не поверил, что однажды отыгранный сценарий повторится вновь, только на другой, неприглядной сцене, и с другим действующим лицом в главной роли. Они закончат начатое. ...на митингах толпы. Боль концентрируется в виске, тёмными пятнами наползает на картинку перед глазами. Меркнет зелёный свет, мир съеживается до размера точки, Даня чувствует удар в висок — и оседает на брусчатку, к ногам толпы с невидимыми лицами; толпа кричит многоголосым исступленным криком, топчет его тело, не замечает, как он, умирая, истекает кровью под их ногами. Чужие крики, холодныйхолодный дождь. ...потому что Даня снова забудет. ...А потом Даня осознаёт, что стоит, облокотившись спиной на ограду вокруг Александровской колонны; стоит посередине опустевшей Дворцовой площади, — наступает утро, вокруг никого, и только выцветшие солнечные лучи рассеиваются в прозрачном после дождя воздухе. Потом?.. Но ведь если есть потом, значит было и до. Что было до? Вспомнить не получается. Даня хмурится. Нет, так нельзя. Это слишком важно. Нужно вспомнить; и связать до с потом.