When the melody ends

When the melody ends I will be waiting here for you

Тайн, пойманный и загнанный грубостью чужих взглядов, все еще находит в себе силы улыбаться. На камеру — легко, даже когда вокруг сплошная грязь, грязь, грязь. Его громко, унизительно высокопарно называют ангелом, идеалом и возводят в ранг чего-то недостижимого и недоступного. Хотя вот он — орет в объектив, в пустоту выпуклой линзы, фальшиво стонет, убирая со лба влажную челку, отрабатывая честно десять тысяч бат за видео. Тайн кусает губы, с легкостью отыгрывает смущение и поруганную невинность, честь, но там ничего не осталось на самом деле. Гниль и разложение. Он не один такой и не самый несчастный. В конце концов то, чем Тайн зарабатывает на жизнь, пытаясь тянуть на себе маму и амбиции старшего брата — гораздо лучше проституции. Но он все еще бежит блевать, как только режиссер говорит: «Снято». Тайна кто-то шлепает по голой ягодице по дороге к туалету, вслед летит мерзость — заслужил. Он падает на колени, на ледяной кафель, сбивая в очередной раз гладкость своей бледной кожи. Но боли почти не чувствует, хотя кажется, будто несчастные кости хрустят, ломаются. Сверхновой рождается отчаяние и умирает в зловонном болоте бесконечного стыда. И, может, так было бы лучше? Пока Тайна выворачивает желчью и чужой спермой над унитазом, он почему-то думает об одногруппнике своего брата, который иногда заходит к ним — неизвестно зачем и по какой такой дурацкой причине. Делать в этом уродливом подобии дома нечего — отсыревшие обои, пятна плесени между прогнившими досками пола, двинутая, давно уже вышедшая из ума женщина, которую Тайп по привычке называет «мамой». Его жизнь — сказка, которую детям никогда родители не расскажут. Одногруппника зовут Сарават, и это самое дурацкое имя, которое можно дать ребенку. Он до омерзения правильный и вежливый, не улыбается почти, зато постоянно бренчит на гитаре в комнате брата какие-то веселые песенки про любовь. В их «доме» любви нет. И Тайна очень бесит этот угрюмый хмырь, идеальный во всем. Здоровается, учтиво складывает руки и смотрит на него, как на восьмое чудо света, глазами сверкает, потирает свои явно мягкие ладошки. Тайн, конечно, не дурак и быстро понимает, что с ним флиртуют, пытаются очаровать всем этим образом романтичного принца, поющего серенады под раздражающее треньканье гитары. Это срабатывает целый один раз, которого, однако, хватает, чтобы тошнота снова подкатила к горлу, и очередная порция сгнившего нутра вышла наружу. Тайн, убитый после съемок ненавистью к себе и немного спидами в надежде дожить до утра, решает, что ответить на поцелуй Саравата — невероятно гениальная идея. Тот восторженно рассказывал ему о какой-то тайской рок-группе и протянул наушник, давая послушать. И с тем, как песня подходила к концу — тянулся все ближе-ближе. И в бесконечности между вторым припевом и проигрышем — коснулся губ Тайна. Так мягко и нежно, словно он дорогая хрустальная ваза. Не напирал, не лез сразу языком в рот — обычное прикосновение, кожа к коже. Тайн сделал все быстрее, чем подумал, и уже через минуту лежал на спине, прижатый к дивану тощим, нескладным Сараватом. Они не занимались сексом, о нет. Просто лежали и целовались, как школьники, которые хотят, но еще боятся. Попорченный Тайн зависает и возвращается к реальности снова в туалете, на коленях и голый. Блевать ему уже нечем, разве что сараватовой любовью — ненужной абсолютно, она все равно сдохнет так же быстро, как и зародилась. Тайн садится, выпрямляет спину — ломко хрустят позвонки, неохотно растягиваются перетруженные, забитые мышцы. По обнаженной коже скользит сквозняк, мурашками вверх забираясь по хребту — зябко. Тайн вздрагивает, ерзает от холода на месте, обнимает себя за плечи крепко, до белых полос, вмятин и рубцов. Что скажет Сарават, когда узнает, кто он? Останется ли его нелепая любовь такой же невинной и всепрощающей? Он не хочет сейчас искать ответы на эти вопросы. Пока так — хорошо. Чувствовать хоть что-то, видеть в чужих глаза тепло, ощущать на себя обожание. В жизни Тайн — это просто грязь, но в душе Саравата — самый нежный на свете цветок. За видео ему выплачивают сразу, тут правила простые: отработал — получил деньги — свалил. Тайна тошнит — он не ел почти сутки, голова кружится, все тело отвратительно липкое и влажное. Одежду на себя получается натянуть с большим трудом, рубашка так остается расстегнутой, чего стеснятся в их-то жару. У Тайна целый набор проблем со здоровьем, анемия и истощение, ему бы отлежаться пару недель, но кредиты сами себя не выплатят, а Тайп не будет мараться в грязной работенке, светлое будущее так не заработать. Внутри, даже глубоко-глубоко, уже не осталось банальной злости и обиды, все оттуда вырезали и сожгли, распотрошили как лягушку на уроке биологии. Тайн не чувствует ничего, кроме пустоты, направляясь домой, с силой впихивая в себя по дороге какую-то малополезную уличную еду, просто чтобы заглушить настойчивое урчание желудка. От такси он отказывается намеренно — слишком муторно и тошнит. Воздух Бангкока, конечно, не самый свежий и чистый, но в чувства все-таки немного приводит. Подходя к дому, Тайн думает только о прохладной бутылке виски, ожидающей его в холодильнике, и кровати в своей крохотной комнатке. Уснуть лицом в подушку, пускай и с гудящей головой, а очнуться уже в другой реальности, осознать, что все было лишь кошмаром. Мысли такие сладкие, что Тайн в них теряется на пару минут, находя себя на кухне с ледяным стаканом виски в руках. Он даже не переодевается, так и остается сидеть — потрепанный, с едва держащимися на бедрах джинсах, расстегнутой рубашке и очевидно выебанный. Тайп ночует у подружки, мнение матери давно потеряло всякий смысл, а вот Сарават на пороге дома — удивителен, как галлюцинация, неожиданный подарок судьбы. — Тайн, ты в порядке? — никакого даже «привет» с порога, только озабоченность и страх. Глаза Саравата блестят беспокойно, полные губы дергаются уголком. — Чувствую себя прекрасно, — капает ядом Тайн. Ему все еще больно, огонь виски сжигает внутренности, голова кружится, а язык мало способен на какие-то более длинные фразы. Сарават подходит еще ближе, наклоняется аккуратно, словно до сих пор боится спугнуть. Взгляд его бесстыдно скользит по нездорово-бледной коже, молочной и нежной на вид. Там нет синяков, только пара царапин, но и они могут вызвать много ненужных вопросов. Сарават кончиками пальцев касается разошедшейся кожи, тянет вверх — по впадине ключиц, острому кадыку и дотрагивается до губ. — Что случилось? Расскажи, пожалуйста. Я беспокоюсь. Откуда в Саравате столько тепла и нежности? Зачем он одаривает ей Тайна, это же потом станет привычкой, под которую придется всю жизнь перекраивать. Никому такое не нужно, неинтересно. — Ват, я устал, у меня был отвратительный день. Дай мне тихонько выпить в одиночестве. Тайн едва успевает договорить, Сарават целует его — и это снова так непривычно больно. Потому, что любят. А любовь равноценна проблеме, Тайн не сомневается. Но губы Саравата влажные, полные и горячие. Язык — ловкий, но без напора, рот ему трахать никто не собирается. В жестах Саравата нет и намека на грубость, к которой Тайн давно привык. И это пугает, сильно-сильно, до дрожащих пальцев, которые все еще нервно сжимают прохладный, граненый стакан. Сарават отстраняется, улыбается чуть несмело, но смотрит прямо, не моргая. Тыльной стороной своей жаркой, горячей ладони проводит по теплой щеке Тайна и произносит тихо: — Ты мне нравишься, — и в этом предложении нет вопроса или просьбы, нет давления и грубости. — Ват, — выталкивает из себя Тайн с огромным трудом, так, словно воздух в легких застрял, — прости… У них нет никакого будущего, исключено. Но перед этим… — Сарават, — Тайн встает, стягивая с себя болтающуюся на плечах рубашку, подходит близко-близко, кладет ладонь на чужое крепкое бедро, — трахни меня. А вот это уже — просьба. Без всякого завуалированного двойного дна. Тайну просто интересно, каков на вкус секс с человеком, который любит тебя и заботится. Потом… Потом будет завтра — далекое время. У них есть целая ночь — на двоих. — Тайн, ты чего, я не хочу торопить события, — Сарават явно мало ожидает такого развития событий. У него бегает взгляд, пульс бьется у самого кадыка, там уже далеко за сотку. — Пожалуйста, — умоляет Тайн, пробираясь ладонями под футболку Саравата — тело подтянутое, кожа теплая, на кончиках пальцев — электрические разряды. — Я хочу тебя. Тайн смотрит блядливо из-под опущенных ресниц, старается улыбаться — он уже и забыл, каково этого — флиртовать. И перед таким Саравату не устоять, он не железный. — Самый красивый. Сарават шепчет как в бреду, усаживая Тайна на стол. Он хватает стакан с виски, набирает в рот и целует, жадно вливая алкоголь в чужой, открытый, доступный рот. Тайн сглатывает паршивый, на самом-то деле, напиток, запрокидывает голову назад, открывая рот — дышать тяжело, все вокруг плывет, и ему впервые настолько хорошо, что хочется закричать от счастья. Сарават кусает услужливо подставленный кадык, втягивает тонкую кожу, которая, кажется, вот-вот порвется под его зубами. Но Тайн не хрустальный. Меченое, чересчур податливое тело говорит за себя. Сарават молчит, хотя и догадывается обо всем, сложно не. Громкие вздохи и стоны, крохотные жесты, царапины на груди и спине, кровоподтек на бедре. Сарават думает про себя: «Сколько же их было?». Тех, кто трогал также, кто посмел увидеть все эту красоту? — Много, Ват. Их было очень много, — криво усмехается Тайн. — Черт, Тайн, прости, я не хотел. Сарават не хотел, но озвучил. Тайн готов поклясться всем, что на секунду кровь его остыла, сердце остановилось и планета замерла. Любовь-любовь. Выдернуть с кровью из груди и выбросить, кому она нужна? — Ничего страшного, — Тайн стирает пальцами слезы на сухих щеках Саравата, — Давай сегодня забудем обо всем. Я — только твой сейчас. — Я люблю тебя, — тянет Сарават, но ужасно виновато и с какой-то долей жалости. Мерзко. Тайн смеется громко и отворачивается. Грязь с пола не поднимают, ее выбрасывают. А Сарават продолжает действительно влюбленно трогать Тайна, оглаживает плоский живот, остроту выпирающих ребер, твердость напряженных сосков. За руками следуют губы и тысячи невесомых, обжигающих поцелуев — по царапинам, на груди, а внутри-то пусто давным-давно. И ничем не заполнить, все сроки годности истекли. Тайн куклой в чужих руках гнется, искривляет идеальную прямую позвоночника, закидывает ноги на узкие сараватовы бедра, прижимает к себе, чтобы почувствовать простое человеческое тепло. — Ты красивый, Тайн. Невероятный, — хрипит Сарават. Дышать нечем, воздух выкачали до состояния полного вакуума. Тайн улыбается — настолько фальшиво, насколько вообще возможно, — и аккуратно ложится на стол. По спине разрядом проходится холод, мурашки ворохом пробегают по телу, по бракованному шелковому полотну. Сарават наклоняется, и язык его вновь творит чудеса (бесполезные чудеса). Зализывает боль над ключицей, извиняется поцелуем чуть ниже пупка, опаляет огнем бедра, с которых давно стянул ненужную одежду. Сарават обхватывает член Тайна — крепкий и твердый — и введет ладонью вверх, привыкая к ощущениям, примеряясь. В ответ звонко и фальшиво летит громкий, сладенький стон. Такой бывает только разве у японских порно-актрис. Сарават жмурится и выдыхает через нос, пытаясь делать вид, что все хорошо. Водит пальцами по крайней плоти, головке, склоняется сильно, чтобы взять в рот, втягивает щеки. Но правда в том, что Тайн — давно уже сломлен и выпотрошен, восстановлению не подлежит, а гарантий на людей и их чувства, увы, не выдают. Саравата тошнит от своего глупого поступка, но хочет верить — завтра будет время все наладить и решить. Они целуются влажно и так жадно, словно были закинуты в пустыню на целую неделю. Тайн не отпускает губы Саравата, кусает нижнюю, мягко, стараясь не оставить ранки. Затем посасывает язык — горячий и упругий. И ему так честно хочется кричать и плакать. Но не получается, в груди ничего не дергается, бабочки в животе сдохли давно, умерли, так и не взлетев, лишь крылья опалили. Сарават растягивает его медленно, хотя и в этом мало смысла после утренней смены на работе, аккуратно поглаживает податливые стенки, ласкает влажный член. Тайн дышит спокойно, ничего уже не волнует. Сарават — внимательный и прекрасный любовник, его будущий партнер будет очень счастливым человеком. И Тайну им точно не стать. И где-то между их очередными поцелуями, на грани другой вселенной, Сарават входит в него, не резко, по сантиметру, наблюдая за реакцией, выбирая темп. Тайн кивает в ответ, улыбается — почти искренне — и шепчет тихо: — Спасибо, Ват. Сарават смотрит на него по-влюбленному глупо, в глазах надежды на все страны третьего мира хватит. Но Тайн отказывается от нее. Хватает Саравата ладонью за шею и просто склоняет к себе за томным огнем чужих губ. Они занимаются сексом еще несколько раз. Сарават оказывается ожидаемо прекрасным партнером с чудесной выдержкой. Тайн заканчивает на нем сверху, забирая от этой ночи все, наслаждаясь сексом как в последний, самый сладкий раз. Сарават, уставший и счастливый, держит его за бедра, шепчет много глупостей и бессмыслицы. — Люблю-люблю, — бесконечно сыпется с чужих губ. Тайн смахивает со лба Саравата мокрые пряди челки и просто целует в ответ, сказать, правда, нечего. Они засыпают на рассвете — обнаженные и горячие. Тайн едва слышно плачет где-то посреди своего кошмара, ведь у него давно есть билет в совсем другую жизнь. Саравату в ней не место, и просыпается он в тихом одиночестве в ледяной постели.