Американо, пожалуйста

Шэнь Вэй любит чай. Ему нравится ненавязчивый запах, тонкий и изысканный, нравятся маленькие пузатые чайники и крохотные пиалы, нравится процесс: медитативный, умиротворяющий, убаюкивающий. Чай — его константа. Одна из тех мелочей, которые связывают все десять тысяч лет его жизни. Тонкая ниточка, но она сплетается с другими — ответственность Посланника в чёрном, стремление к познанию, роли ученика и учителя, каллиграфия, кулон на шее, а ещё Куньлунь, всегда Куньлунь, и его обещание, самая толстая нить, на которой все и держится — оно все переплетается в крепчайший канат. Шэнь Вэй чувствует его поддержку, его успокаивающую тяжесть. И не сдаётся, и не сходит с ума. Живёт. Ждёт. Но иногда ему становится скучно. Тошно. Каждый день — уникальная капля, но когда их много, они теряют свое очарование, сливаются в реку, и её поток затапливает, давит, утягивает на дно. Оно глубже Дисина. И выбраться оттуда гораздо труднее. Шэнь Вэй попробовал однажды, и потом собирал себя по осколкам. Как разбитую любимую чашку, трещины которой мудрый наставник посоветовал залить золотом. Напоминание и радость жизни. Но если хрупкий материал бить раз за разом, однажды он превратится в пыль, и Шэнь Вэй научился предугадывать расцвет жадной, сводящей с ума тоски. Шэнь Вэй меняет свою жизнь. Делает то, что не пришло бы ему в голову, ставит свое восприятие мира с ног на голову и чувствует каждое мгновение остро и ясно. Как пелена спадает с глаз. Не всегда приятно, зато можно протянуть ещё сто, тысячу лет. Уж лучше так, чем думать, привидился ли ему Куньлунь. Соврал ли он, чтобы дать впервые полюбившему мальчишке силы перетерпеть войну и жить дальше? Было ли его милосердие таким жестоким? Шэнь Вэй варит кофе. Запах дурманящий, сладко-горький, жгучий, оседает на языке резковатой тяжестью. Шэнь Вэй учится его любить, принимать эту новую человеческую грань, от которой все с ума сходят. Он быстро учится, и вскоре под его руками рождается американо, капучино, латтэ и раф, мешаются сиропы и добавки. Он знает, как определить хорошее зерно от сожженной в уголь подделки, знает, как сварить воронку, от которой у ценителя случится вкусовой экстаз, знает, как корицей и пенкой нарисовать улыбающуюся рожицу. Впрочем, это ему приходится делать редко. Его кофейня расположена рядом с полицейской академией, и Шэнь Вэй сам не знает, почему выбрал место столь… непрезентабельное? Никаких претензий к будущей элите страны, но его основные клиенты — задолбанные профессора и студенты, и уже действующие офицеры из ближайшего отделения, которым опостылела дрянь из вендингового автомата. Они редко болтают, смотрят пусто и мимо, и заказать карамельный латтэ им не позволяет форма и репутация суровых мужчин и женщин. Больше всего Шэнь Вэю нравятся студенты. Они приходят по одному или шумной гурьбой, и, особенно перед сессией, спорят до хрипоты про то, под каким углом должен быть выстрел для таких пятен крови. Это занятно и навевает ностальгию. Шэнь Вэй в такие моменты всегда улыбается мягче и скучает по своим студентам. Раньше он не мог смотреть за молодыми умами вот так, со стороны. При всем желании у него не хватило бы времени, сил и внимания замечать: радость от встречи с друзьями, первое чувство, разочарование не только от учёбы, но и от не сложившихся отношений, от безответной любви, от проблем с родителями. Всё это старательно скрывали от профессоров и соучеников, но могли доверить чашке кофе и кусочку яблочного пирога.

***

Шэнь Вэй проработал в кофейне три года, прежде чем к нему стал каждый поздний вечер — примерно после восьми, когда парочки уже уходили и освобождали столики — заваливаться подросток с упрямым и грустным взглядом из-под растрепанной чёлки. Он заказывал американо, садился за дальний столик, вываливал конспекты и погружался в них с головой. Первые несколько недель Шэнь Вэй чувствовал спокойствие и даже умиление от такой старательности. Студент сидел до закрытия, методично что-то выписывая или читая, брал только крепкий кофе и иногда потрошил пакетики сахара: не в напиток, прямо в рот. Иногда Шэнь Вэй подходил и забирал чашку, и тогда чувствовал сильный запах табака и лёгкий — пота, и молча качал головой. Табак ему не нравился. Как и кофе, но в чайную не приходят такие старательные дети, и Шэнь Вэй ни дня не жалеет, что решился. А потом в один из вечеров все переворачивается с ног на голову. Шэнь Вэй точно уверен, что поседел в ту секунду, когда сонный и уставший студент вдруг складывается пополам, обхватив руками живот. Симпатичное и ещё немного нежное лицо искривляется от боли. Шэнь Вэй оказывается рядом быстрее, чем успевает подумать. Придерживает за плечи, потом обеими ладонями охватывает бледные и немного влажные щеки, заставляет смотреть прямо. Глаза большие, тёмные, слепые от боли. Шэнь Вэй ловит его взгляд своим и не отпускает юношу в своих руках ни в одном из смыслов. — Что случилось? Где болит? Тот дёргает головой и упрямо сжимает губы, и нотка глухого раздражения вплетается в коктейль из беспокойства в душе Шэнь Вэя. Он помогает сесть обратно на стул, переворачивает на входной двери табличку на «закрыто» и уходит за водой, перебирая в голове возможные варианты случившейся напасти. Всё это занимает примерно пять минут. Но упрямый студент уже поднялся на шатающиеся ноги и старательно пытается скинуть оставшиеся вещи в сумку. Шэнь Вэй молча сжимает его плечо свободной рукой и силой усаживает на место. Как непослушного щенка. — Я в порядке, — голос студента тихий и глухой от долгого молчания. Будь он даже песней сирены, Шэнь Вэй его слушать не собирается. Кроме ушей, у него есть глаза, и ребёнок перед ним — для Шэнь Вэя почти все дети, особенно, когда ведут себя так необдуманно — определённо нуждается в помощи. — Серьёзно, норма. Я сейчас уйду. — Конечно, — соглашается Шэнь Вэй, вкладывает в дрожащую руку стакан и стоит над душой, пока вода в нем не заканчивается. — Часто вы так? — Нет, — врет студент, облизывая сухие губы. Но Шэнь Вэй кивает. Смотрит внимательно, думает, а потом спрашивает то, что дольше всего крутится на языке. — Вы когда ели последний раз? Как он и ожидал, студент пожимает плечами и отворачивается. Шэнь Вэй снова кивает, под ошарашенным взглядом берет в заложники телефон и уходит на небольшую кухоньку. Так как он работает один и проводит в кофейне большую часть своего времени, то в холодильнике есть все для хорошего ужина. К тому моменту, как студент доползает до него и требует телефон обратно, Шэнь Вэй заканчивает разогревать на сковородке лапшу с овощами и мясом: в отличие от его постоянного клиента, Шэнь Вэй может поесть потом. — Вымойте руки, пожалуйста, — Шэнь Вэй кивает на раковину, перекладывает еду на тарелку, достаёт из шкафчика палочки. Шум воды не звучит, так что приходится повернуться ещё раз и встретить подозрительный взгляд. «Какие ужасные синяки», — думает Шэнь Вэй, рассматривая с лёгким беспокойством тёмные мешки под глазами, покрасневшие белки, лёгкую испарину на виске. Всё это, вкупе с подозрительностью и едва заметной отчаянно надеждой, расковыривает сердце Шэнь Вэя острыми когтями. Кто бы что не говорил и не думал, он очень любит людей. И никогда не делает больно, если может этого избежать. — Стынет, — как можно спокойнее говорит Шэнь Вэй, проходит мимо с тарелкой (и телефоном, он следит и не отпускает его надолго), коротко улыбается и просит ещё раз. — Пожалуйста, мойте руки и возвращайтесь. Естественно, его игнорируют. Упрямо сопят в спину, сверлят её взглядом и делают вид, что живот не болит, не бурчит и не требует хоть какой-то подпитки. Это умиляет и беспокоит, и Шэнь Вэй позволяет себе коротко улыбнуться, прежде чем снова вернуть выражение абсолютного спокойствия и уверенности. Пышущая паром тарелка смотрится чужеродно на кофейном столике. Шэнь Вэй перекладывает конспекты на соседний столик, и становится немного лучше — жажда гармонии внутри удовлетворенно выдыхает. — Зачем это вам? — студент упрям, но Шэнь Вэй упрямее. — Я хочу, чтобы мой постоянный клиент приходил ко мне и дальше, — он старательно подбирает слова, чтобы они не казались пустыми и чтобы в них было не больше процента жалости. Юношеские сердца нежные, они воспринимают заботу как презрение, как покушение на их свободу и взрослость. Шэнь Вэй не хочет оскорбить. Только помочь. Кто знает, помогают ли слова или голод оказывается слишком мучительным, но студент садится и медленно ест. Чуть шипит от горячей еды. Шэнь Вэй качает головой и приносит ещё один стакан воды, который принимают с неловкой благодарностью. Чтобы не стоять над душой, Шэнь Вэй возвращается за барную стойку: убрать грязную посуду, проверить молоко и прочие мелочи ежедневной рутины занимают его под неожиданно приятный аккомпанемент стучащих о тарелку палочек и невнятных звуков. «Может, в следующий раз открыть закусочную», — мысль лениво крутится, чтобы занять свое место и всплыть ещё лет через тридцать. Когда он в очередной раз проходит на кухоньку, то у раковины уже занято: шумит вода и скрипят резиновые перчатки, едва заметно пахнет моющим средством. Торчащие из волос кончики ушей слегка красные от смущения. «Мило», — коротко думает Шэнь Вэй. Он не знает, чем себя выдал, но спина с острыми лопатками вдруг напрягается, и на него коротко оборачиваются, смотрят поверх плеча. На секунду взгляд кажется до боли знакомым. В груди колет, и если бы не самообладание, то поддерживать пришлось бы Шэнь Вэя: за десять тысяч лет он часто ловил отражение любимого человека в других людях. И каждый раз это был не он. Шэнь Вэй привык. — Спасибо, — говорит он чуть хрипло, откашливается, и продолжает уже нормальным голосом. — Дальше я сам. Студент упрямо мотает головой и требовательно кивает на раковину, будто приказ отдает. «Будет хорошим офицером», — спрятать улыбку почти невозможно. — «Если не попадет в больницу с гастритом раньше». Вечер заканчивается уютно, несмотря на скомканное прощание. Студент светит ярким румянцем на щеках, и это гораздо лучше прошлой болезненной бледности, сухо бросает «спасибо, хорошего вечера» и теряется на улице, будто проваливается под землю. Шэнь Вэй качает головой, закрывает смену, кофейню, поднимается наверх в свою временную квартиру. Долго стоит под душем, вспоминая пристальный взгляд и тот, другой, из далекого прошлого. Он думает, мог ли этот ребенок быть Куньлунем. Вспоминает уверенную наглую улыбку, задорный блеск в глазах, широкий разворот плеч. Сильные уверенные объятия, поддержку и чувство защищенности. Сладость — от Куньлуня всегда пахло неуловимо сладко, и никакого табака. Дети меняются. Иногда тяжело разглядеть в тонконогом олененке благородное и сильное животное, но… Шэнь Вэй сжимает и разжимает кулаки, дышит на четыре счета и заставляет себя не думать, не сравнивать, не травить себе душу. Всему свое время. Куньлунь обещал ему. Обещал.

***

И все-таки то ли из-за смутного чувства узнавания, то ли забота привязала Шэнь Вэя к студенту так сильно, что, когда на следующий вечер тот не переступает порог кофейни, Шэнь Вэй расстраивается. И волнуется, что студент всё-таки попал в больницу. Эта мысль вспыхивает сигнальным огнем, когда через полторы недели тот все-таки объявляется и, пряча смущение под дерзостью, заказывает американо. Вот только после больницы он выглядел бы хоть немного лучше, а не привычной бледной копией, пропахшей сигаретным дымом и дешевым кофе, с чернильными пятнами на пальцах. И все-таки Шэнь Вэй рад его видеть: привык, говорит он себе. Студент привычно сидит до закрытия, а потом достает из сумки контейнер и протягивает Шэнь Вэю, почти впихивает в руки. — Спасибо, ну тогда. За тот случай. Вы поняли. Шэнь Вэй действительно понимает, открывает контейнер под внимательным настороженным взглядом. Внутри лапша, овощи, курица, и Шэнь Вэй соврал бы, что это выглядит аппетитно. Но внешний вид и даже вкус — не так важны, как внимание и забота, как искренняя благодарность, как желание поделиться с другим человеком частью своего тепла. Поэтому его слова искренни: — Большое спасибо, мне приятно. Составишь мне компанию? — Я пробовал, оно получилось нормально, — под смущенное ворчание, студент разворачивает неожиданно бурную деятельность: проходит на кухню широким шагом, достает посуду, пристаскивает её в зал, мечется за салфетками. В общем, тщательно пытается занять руки. У Шэнь Вэя от этого в груди разливается тепло. — Если б было совсем плохо, я бы не принес, столько продуктов убил… в общем, нормально всё, не отравлю. Наверное. Надеюсь. Шэнь Вэй качает головой и в этот раз не прячет улыбку. Он разогревает ужин, пробует немного — действительно, съедобно, хотя соли немного больше, чем он привык — добавляет несколько простых закусок от себя, водружает всё на поднос и несет в зал. — Вымойте руки, пожалуйста, — просит он. Теперь его слушаются. Они едят в приятном, пусть и слегка неловком молчании. Шэнь Вэй не помнит, когда делил с кем-то вот такие, почти домашние ужины. Наверху он почти ни к кому не привязывался, чтобы не расстраиваться, когда друзья уходили на перерождение один за одним. Последний такой человек умер семьдесят пять лет назад. Давненько. — Как вас зовут? — вдруг спрашивает студент, и Шэнь Вэй понимает, что они так и не были представлены друг другу. Это немного сбивает с толку, уши печет смущением. — Шэнь Вэй, — говорит он, слегка кланяясь. — А меня Юньлань, — представляется студент… нет, Юньлань. На приподнятые в немом вопросе брови, тот резко подтверждает. — Просто Юньлань. — Хорошо, просто Юньлань, — Шэнь Вэй улыбается, и почти впервые видит, как Юньлань неуверенно улыбается в ответ. Это красиво. Счастливые люди в принципе становятся привлекательнее, их внутренний свет ласкает чужие чувства, как драгоценный шелк, как лучи солнца. От Юньланя, и без того симпатичного, взгляд не оторвать. В этот раз тишина разбавляется короткими разговорами и позже, когда посуда помыта, а вещи собраны, Юньлань не спешит убраться прочь, как можно быстрее. Напротив, он долго мнется на пороге, будто единственное его желание — остаться здесь. — До завтра, — в конце концов говорит он, коротко взмахивая рукой.

***

Они становятся ближе, чем Шэнь Вэй хотел бы. Но как он может отказать — отказаться — Юньланю, который начал ему улыбаться? Который рассказывает ему об учебе и своих мечтах стать полицейским, о том, что структуры жёсткие и не расположены к людям, но он исправит это, и в городе Дракона больше никто не умрёт. В этой наивности столько горечи, столько тихого непреклонного упрямства, что Шэнь Вэй только кивает и подбадривающе сжимает плечо своего юного друга. — Сделай все, что сможешь, — говорит он, и Юньлань светится, на долю секунды становясь отражением совершенно другого человека. Но вот Шэнь Вэй моргает, и ощущение истаивает миражом. Месяц проходит за месяцем, ужин за ужином. Юньлань засыпает над учебниками, потому что при всей его подготовке сессия в него влетает, как фура в легковушки. Шэнь Вэй накрывает его пледом — теперь у него есть плед и даже подушка, которую он осторожно подкладывает под умную бедовую голову — и делает музыку тише, ставит композиции мягче. Он не спрашивает, почему Юньлань не занимается дома. Уже знает, что он живёт в общаге, а про семью никогда не говорит. Только о матери иногда, когда рассказывает что-то о своём детстве, и его слова полны светлой грусти и темной, как кофейный осадок на дне чашки, горечи. Шэнь Вэй никогда не жил в общежитии, но догадывается, что другие люди могут быть шумным и что тяжело готовиться и поддерживать режим питания в таком окружении. Ему не тяжело дать Юньланю место, где он будет чувствовать себя спокойно, чтобы учиться и идти к своей цели. Ему хочется этого. Подарить кому-то не только знания, но и уют. Что-то эмоциональное, такое зыбкое, такое важное. Это неожиданно приятно. А ещё просто: Юньланю хватает малости, чтобы расслабиться, чтобы его счастье и благодарность осветили кофейню лампочкой, чтобы поздним вечером было светло и уютно, как в полдень. Шэнь Вэй не уверен, что ему делать, когда в один из дней Юньлань не приходит. Шэнь Вэй ждёт его, пока выполняет заказы, пока ставит разогреваться новую порцию круассанов, когда вытирает столы и подметает пол. Он замирает у всегда занятого в это время стола, и неправильность происходящего душит. Так и не дождавшись, Шэнь Вэй убеждает себя, что все в порядке: у Юньланя было много напряженных месяцев, он наверняка решил отдохнуть, посидеть с друзьями, может, сходить куда-то в центр, какой нибудь бар или клуб, куда там сейчас ходят молодые люди? Шэнь Вэй заставляет себя выдохнуть и повернуть ключ в замке. Всё нормально. Даже странно, что Юньлань был постоянен так долго. Он не похож на человека, который испытывает удовольствие от размеренно плановой жизни, от необходимости часами сидеть на месте. Всё правильно. Шэнь Вэй должен быть рад. Но внутри шевелится грусть. Ужасно, ему будет ужасно больно, когда придётся уйти с пути Юньланя или когда он уйдёт первым. Судьба просто напоминает. Или нет, потому что Юньлань пришёл. Возможно, он это сделал давным-давно, и от этого седеют волосы и сердце сбивается с ритма. Юньлань сидит, привалившись к стене, обхватив колени руками. Он выглядит таким маленьким, хотя уже давно не ребёнок. У Шэнь Вэя ни одной разумной мысли. — Юньлань, — шепчет он, садясь перед ним на колени, и Юньлань медленно поднимает голову. Его улыбка ломкая и хрупкая, в глазах плещется тьма и боль, что-то ядовитое, что-то острое. Юньлань готов защищаться от всего мира. — Лао Шэнь, — хрипло выдыхает Юньлань, тянется к нему, но бездумно, и Шэнь Вэй охватывает его руками до того, как Юньлань одумается и рванет в сторону. — Как прошёл день? — Плохо, — на слегка удивлённый взгляд, Шэнь Вэй дёргает уголками губ, но не может заставить себя надеть спокойную уверенную маску. — Весь день хотел напоить тебя чаем. Юньлань выдыхает, смеётся странно, как-то несчастливо, истерично. Утыкается в плечо. Шэнь Вэй делает вид, что не слышит всхлипы, и мягко треплет Юньланя по волосам.

***

Они это не обсуждают. Шэнь Вэй ждет, надеется, что Юньлань заговорит, что выплеснет из себя эту боль, с чем бы она не была связана. Но тот отмалчивается, кутается даже не в плед, в одеяло, потому что дрожит, потому что мерзнет — от впитавшегося в кости холода улицы и того, другого, которого ему щедро кто-то отсыпал сегодня утром или днем. Вместо заваренного по всем правилам чая, Шэнь Вэй заливает горячей водой ароматные листья и добавляет мёд, и на поднос ставит не крохотные пиалки, а пузатые керамические кружки, которые сам не помнит, когда и зачем купил. Но вот, пригодились. Юньлань смотрит на них странно, его губы дрожат, и Шэнь Вэй рад любой реакции: и слезам, и смеху. Увы, плотина на горле ещё сильная, и Юньлань лишь издает какой-то странный сдавленный звук. — Если ты захочешь поговорить, — мягко говорит Шэнь Вэй. — То я буду рад тебя услышать. Юньлань дергает плечом. Пальцы, сжавшие чашку, белы от напряжения, и Шэнь Вэй уверен, что под одеялом все тело похоже на сжатую пружину. На расслабление нужно время, нужно ощущение безопасности, вот только как его создать, как заверить Юньланя, что Шэнь Вэй хочет помочь, что ему можно всё рассказать, что у него сердце не на месте от колючей ядовитой брони, в которой Юньлань себя загнал. Шэнь Вэй отлично разбирается в науке, в военном деле, он может учить и наставлять, но… поддержка, вот такая, бытовая, промежуточная и вроде бы простая — это не его конек. И ему самому сейчас не помешала бы инструкция. — Иногда людям просто нужно показать, что не весь мир ужасен, — голос из прошлого звучит будто совсем рядом, обернись — и утонешь в задумчивом, но даже сейчас полном любви взгляде. — Что даже если сейчас кажется, что всё потеряно, есть по меньшей мере один человек, которому не всё равно. Мы не можем положить свои мозги в чужую голову, не можем спасти всех, Сяо Вэй. Но даже один неравнодушный взгляд творит чудеса. Шэнь Вэй кивает, и ему чудится одобрение, зависшее в воздухе. Он осторожно дотрагивается до руки Юньланя и, дождавшись его внимания, тихо говорит: — Отдыхай. Я пока постелю и приготовлю тебе сменные вещи. Он не дает возразить, сжимает руку Юньланя и качает головой, а потом действительно идет в огороженную ширмой спальную зону. Методичная работа успокаивает. Шэнь Вэй меняет постельное белье, просматривает свой немногочисленный домашний гардероб, выбирает в итоге свободные брюки из тонкой шерсти и хлопковую футболку. Юньлань смотрит на одежду почти в ужасе. — Она же пипец какая дорогая, Лао Шэнь. У тебя есть что-нибудь попроще? Шэнь Вэй качает головой, протягивает запасную зубную щетку и подталкивает привычно ворчащего Юньланя в сторону ванной. За время, пока он там занят, Шэнь Вэй успевает чисто символически постелить на диване, на котором не собирается спать, и открыть холодильник на инспекцию продуктов. Сейчас Юньлань подавлен, но через пару часов его может разбудить голод. И им в любом случае надо будет завтракать, не отпустит же он его на учебу голодным? «Закончился соевый соус», — немного удивленно отмечает Шэнь Вэй. У него всегда был запас всего, и если он открывал последнюю бутылку или пачку чего-то важного, то в этот же день покупал новую. А тут такой промах. Он, конечно, много готовит последнее время, и не только на себя, мог не уследить. — Ты уверен, что это нормально? — прилетает ему в спину нарочито безэмоциональный голос. Шэнь Вэй оборачивается, быстро оглядывает Юньланя, отмечает его опухшие глаза, искушенную в кровь нижнюю губу и ссадины на костяшках правой руки. Выкидывает пустую бутылку из-под соуса, кивает на диван и идет за аптечкой. Возвращается через пару минут: хорошо, что квартирка маленькая и всё под рукой. — Что ты имеешь в виду, Юньлань? — Эй, это не обязательно, — Юньлань прячет руку за спину, и Шэнь Вэю приходится воспользоваться профессорским взглядом, чтобы убедить его быть благоразумнее и дать обработать пострадавшую кожу. Юньлань краснеет неожиданно ярко, отворачивает лицо, но руку протягивает обратно. — Ну, что я здесь. Я тебе не мешаю? — Не мешаешь, — лаконично отвечает Шэнь Вэй. Юньлань издает короткое «о» и снова прикусывает многострадальную губу. Шэнь Вэй ненадолго отвлекается, чтобы дать ему нераспечатанную гигиеническую помаду. Они снова молчат, если не считать шипение Юньланя. Но это реакция почти привычная, он также шипит на сложные темы в учебниках и на советы Шэнь Вэя кушать чаще одного раза в день, и нет, Юньлань, кофе это не еда, и если ты сейчас не съешь хотя бы сэндвич, я тебе больше не налью кофе даже за все деньги мира. — Что же, — говорит Шэнь Вэй, старательно делая вид, что он не заметил, как Юньлань на секунду напрягся от этих слов. — А теперь иди спать. Ты устал, а завтра тебе же к первой паре, верно? Юньлань удивленно на него смотрит, моргает пару раз совой. Смотрит на Шэнь Вэя, на свои руки, снова на Шэнь Вэя, а потом почему-то на ширму. В его взгляде появляется понимание, и тогда Юньлань хмурится, упрямо складывая руки на груди. — Ты не будешь спать на диване. — Юньлань, пожалуйста, — Шэнь Вэй трет переносицу, потому что день был слишком долгий и, нет, он не устал, но переволновался и сейчас меньше всего хочет спорить, кто где будет спать. — Я все равно в ближайшее время не усну, а значит, тебе здесь будет мешать свет и мои движения. — Не будут! — из чистого упрямства отвечает Юньлань, но Шэнь Вэй видит, чувствует, что тот слишком измучен, чтобы долго стоять на своём. — Пойдем, я покажу тебе, как регулируется окно и жалюзи, если тебе будет душно или холодно, — переводит он тему разговора, поднимаясь. Юньлань плетется за ним, пряча зевки в одеяле, и уговорить его лечь уже наконец-то в кровать оказывается удивительно просто. Измотанная нервная система отключает разум для восстановления, и уже через десять минут Шэнь Вэй слышит тихое, немного хриплое дыхание: от долгого сидения на улице и, возможно, невысказанных слов у Юньланя дерет горло. «Надо сходить в аптеку», — черкает на бумажке Шэнь Вэй. — «И в круглосуточный». Он не уходит сразу, боится разбудить Юньланя или уйти не вовремя, когда фаза сна будет поверхностной и тот — ведь такая вероятность есть — проснётся от кошмара. Шэнь Вэй сам иногда страдает дурным снами, и просыпаться одному в холодной квартире для него то счастье, то пытка. В любом случае, он не собирается сегодня оставлять Юньланя одного. Поэтому он достает размораживаться мясо и устраивается в кресле за книгой: он собирается снова заняться генной инженерией, после закрытия кофейни. По его подсчетам, у него есть минут сорок.

***

Юньлань просыпается от сдавленных рыданий и сна, которого не помнит. Шэнь Вэй рядом, обнимает и гладит по спине, пока внутри него все сжимается от искреннего сочувствия, от желания разделить боль…кого? Его подопечного, друга, клиента? От последнего слова тошнота подступает к горлу, и Шэнь Вэй его без жалости отбрасывает — а Юньланя прижимает ближе. И останавливается на друге, если уж его мозгу хочется большей конкретики. Шэнь Вэй не знает, как начать разговор. Хочет ли сейчас Юньлань выплеснуть из себя наболевшем или продолжит запирать в себе слова. Поэтому Шэнь Вэй даёт выбор и тихо зовет: — Юньлань. Тот усиленно мотает головой, сползая куда-то с плеча Шэнь Вэя вниз, утыкается лбом ему в грудь и замирает напряженный: оттолкнут или нет. «Друг», — напоминает себе Шэнь Вэй, когда рука сама поднимается со спины выше и накрывает беззащитную шею. Шэнь Вэй сжимает пальцы, и Юньлань вдруг расслабляется, растекается по нему, будто Шэнь Вэй не уследил за способностями и враз размягчил в его теле все кости. Положение немного некомфортное и определенно бесстыдное. Шэнь Вэй должен оттолкнуть, должен вернуть между ними приемлемую дистанцию, а не терпеть прерывистое дыхание в свои колени, руки, сжавшиеся на пояснице. Вот только в дрожащем теле, в беззащитной изгибе позвоночника, в почти задушенных всхлипах нет ничего эротичного. Только душевная боль, мучительная и раздирающая. Шэнь Вэй дожидается, пока дыхание Юньланя выравнивается. Он осторожно перекладывает его на подушку, укрывает одеялом, садится рядом, позволяя сжимать свою руку — если он отстраняется, Юньлань беспокойно мечется во сне — и тихо напевает что-то полузабытое, но тёплое, из воспоминаний десятитысячелетней давности.

***

Утро подкрадывается на мягких лапах. Шэнь Вэй вообще мало спит, но сейчас в том, как ночная пепельная чернота выцветает до светло-серой предрассветной дымки есть что-то волшебное, и он рад тому, что видит. Поэтому с чистым сердцем тратит десяток минут на созерцание — если смотреть неотрывно, кажется, что ничего не меняется, но стоит моргнуть, как улица светлеет на один тон — и только потом возвращается к обычным рабочим будням. На часах пять утра. Осенью солнце встает позже, и если ещё несколько недель назад в три часа было светло почти как днем, то сейчас сама природа благословляет всех досмотреть последние сладкие сны. Для Шэнь Вэя же было самое время привести себя в порядок и положить на самое видное место завтрак: он успел соорудить несколько несложных блюд прежде чем Юньлань проснулся от кошмара, а значит, не придется тратить на это время сейчас. Он оставляет на видном месте записку с пожеланием доброго утра и просьбой позавтракать перед занятиями. Испытывая легкое чувство стыда, Шэнь Вэй быстро проверяет телефон Юньланя — только будильник, и тот стоит на шесть тридцать с пятью повтороми каждые десять минут — и возвращает его на место с облегчением. Десяток непрочитанных сообщений от «гуевого старика» и «наглого кошака» Шэнь Вэй игнорирует. Не его дело. Привычные рутинные действия умиротворяют и одновременно дают заряд бодрости, которой не хватает его первым посетителям. Шэнь Вэя очаровывает, как на бледных измученных нехваткой сна в целом и полноценного отдыха в частности лицах на несколько секунд появляется блаженное выражение, а в глазах загорается жажда жизни. — Всё не так плохо, — говорит ему одна из посетительниц, госпожа Ван, улыбаясь почти мечтательно. Шэнь Вэй ей глубоко симпатизирует: они перекидываются парой слов почти каждое утро, и в редкие вечера, когда вся кофейня забита парочками и заказы сводятся к минимуму, разговаривают о химии, биологии и особенностях человеческой физиологии. Редко кто за последние три года мог похвастаться подобной глубиной знаний. А ещё госпожа Ван асексуальна: по крайней мере, Шэнь Вэй ни разу не видел, чтобы она обращала внимания хоть на кого-то. Это освежает. — Жаль, что когда морг перенесут в другое здание, я лишусь вашего чудесного кофе. — Мне тоже жаль, — искренне отвечает Шэнь Вэй. Он желает ей хорошего дня, принимает новый заказ и, готовя его, думает, сколько ещё он сможет здесь проработать. Год, три, пять? Мысли текут, замирая на короткие разговоры. Шэнь Вэй прикидывает другие занятия, вертит их так и эдак, и понимает, что остается не так уж много того, чем он не занимался. Не идти же в геймеры с его нежными взаимоотношениями с техникой? Он и вокруг кофемашины танцевал настоящие танцы с бубном, чтобы она не взрывалась, не ломалась и вела себя паинькой. И смех, и грех. Юньлань забегает к нему за двадцать минут до начала занятий. Встрепанный и весь какой-то помятый, он все равно выглядит лучше, чем вчера. Более цельным, что ли. Собранным. Шэнь Вэй всматривается в его лицо и радуется, так и не найдя следы той потерянности, уязвимости, а остаточные мазки горя… увы, Шэнь Вэй при всем своем могуществе не со всем мог справиться. Хотя хотел бы. — Доброе утро, — приветствие напоминает вопрос, и когда Юньлань кивает и усмехается, Шэнь Вэй чувствует облегчение. — Что будете заказывать? — Давайте раф, — неожиданно меняет предпочтение Юньлань. Он смеется на удивленное выражение лица, и объясняет с каким-то невозможно довольным выражением. — Я, конечно, отлично спал, но без сахара меня отключит через пятнадцать минут с начала пары. У нас философия, и её ведет чудесный, но уж больно скучный дедок. Спаси меня от греха, Лао Шэнь. Лао Шэнь слегка качает головой и убеждает себя не класть много сахара, как бы не хотелось пошутить в ответ: он ещё помнит, как Юньлань корчился от боли в животе, и не хочет повторения. — Эй, Лао Шэнь, — окликает его Юньлань, когда получает свой напиток. Следующий за ним посетитель недовольно хмурится и пока молчит, но Шэнь Вэй хорошо знает такой тип людей: если он отвернется, тот устроит скандал. Так что он одним взглядом просит Юньланя подождать, пока посетитель не уходит со своим двойным американо. Когда Шэнь Вэй оборачивается, то Юньлань смотрит на него прямо и серьезно. Ни следа веселья и беззаботности. — Лао Шэнь, как ты думаешь, у меня получится? Шэнь Вэй не сразу понимает, к чему относится вопрос, а когда все-таки это происходит — Юньлань уже продолжает говорить, зарывшись свободной рукой в волосы и взлохмачивая их просто неприлично. — Знаешь, меня считают чудиком. Говорят, что у меня юношеский максимализм, что это сейчас я хочу ломать систему, что закон суров, но это закон, а лишняя мягкость плодит своеволие и беззаконие. Ты тоже так думаешь? — Нет, — и Шэнь Вэй говорит искренне. — Не думаю. Закон важен и нужен, но если его отдалить от реальности, от человека, то он принесет столько же вреда, как и пользы. Я думаю, что твоё желание достойно уважения. — Я справлюсь? — спрашивает Юньлань, и Шэнь Вэй перегибается через стойку, чтобы сжать рукой его плечо и посмотреть в глаза. — Я уверен, что ты сделаешь всё, что сможешь. Юньлань смотрит на Шэнь Вэя, будто пытается что-то отыскать, а потом вдруг быстро сокращает расстояние и клюет его в губы. Шэнь Вэй только моргнуть успевает, да от удивления разжать хватку на плече, и Юньлань срывается с места, чуть не сбивая следующего посетителя. Взять себя в руки получается не сразу.

***

Юньлань его избегает с редкостным упрямством почти три недели, и за это время Шэнь Вэй успевает принять решение, перепроверить документы на кофейню, найти профессора по его профилю, у которого можно продолжить учиться генной инженерии. И придумать объяснение своего резкого исчезновения. Думать о том, что это так похоже на исчезновение Куньлуня — привязал к себе мальчишку, поддержал и пропал где-то во времени и пространстве — не хочется, но мысль упрямо шкрябает Шэнь Вэю черепную коробку. Он отбивается единственным работающим аргументом. Во-первых, Юньлань очаровательный, он к нему привязывается и, да, может быть такими темпами полюбит, но как ему объяснить, что солидную часть его сердца занимает призрак (пока!) прошлого? Во-вторых, Шэнь Вэй не хочет врать тем, кто ему дорог. А ему придется как-то объяснить свои способности, пропадания, то, что он не стареет, а чтобы пустить ему кровь надо очень постараться. Даже если Юньлань поймет, это не его, Шэнь Вэя, тайна. В-третьих, это опасно для Юньланя. Что, если кто-то из Дисина решит через него отомстить Шэнь Вэю? Что, если он не сможет его защитить? Пусть всё это звучит оправданиями, но их достаточно, чтобы решиться уйти. Или, точнее, не решиться остаться и дать чувствам медленно течь, превращаясь то ли в любовь, то ли в дружбу, то ли в своеобразное наставничество. Шэнь Вэй может себе признаться, что ему не так просто сохранить рассудок и отказаться от щедрого предложения. Он устал быть один. Ему хочется тепла, заботы, хочется делить с кем-то постель и быт, и хоть какой-то отрезок своей жизни. «Но я слишком труслив», — качает головой Шэнь Вэй, и Куньлунь из его воспоминаний обнимает его призрачными руками. — «Был бы ты зол, что я вот так живу ожиданием?» Куньлунь был из тех, кто проживал каждый день, как последний. Кто наслаждался им. Шэнь Вэй уже не уверен, мог ли он сам быть таким же свободным и откровенным хотя бы в своей юности, из которой вынес только боль, войну и янтарный кулон. Документы о закрытии отправляются в соответствующие структуры как раз за день до того дня, когда Юньлань снова переступает порог кофейни. За окнами разгар солнечного выходного, в который приятно гулять где-нибудь в глубине парка и смотреть, как лучи пробиваются через густую крону деревьев или веселиться с друзьями каким-нибудь образом, Шэнь Вэй не особо в этом хорош. — Привет, — Юньлань неловко вскидывает руку в приветствии, улыбается, и Шэнь Вэй искренне любуется. Запоминает, чтобы вспоминать в ближайшие годы. — Американо, пожалуйста. Шэнь Вэй кивает, отворачивается, пока колдует над кофемашиной. Юньлань не уходит к своему столику, замирает у стойки для выдачи заказа, смотрит то на Шэнь Вэя, то по сторонам, и выглядит удивительно благодушно. Будто скинул тяжелый камень с души. — Прошу, — Шэнь Вэй ставит стаканчик и не вздрагивает, когда его пальцев касаются чужие. Он наблюдает: Юньлань забавно краснеет, но в этот раз не убегает и не скрывается. Смотрит внимательно прямо и честно, будто тоже пытается запомнить каждую черточку. — Я уезжаю, — говорит он, и Шэнь Вэй удивленно моргает. — В другой район. Поступаю в другую академию. — Передумал быть полицейским? — спрашивает Шэнь Вэй, чувствуя смесь облегчения, что не надо объясняться, и обиды, что Юньлань так просто уезжает. Последнюю он старательно не замечает. — Нет, — Юньлань расправляет плечи. Сейчас это кажется забавным, но он ещё меняется и, возможно, когда-то это движение будет внушать трепет. — Хочу поступить сам на бюджет, а в этой академии слишком большой проходной балл. Я нашел другую, попроще, но я смогу там учиться сам. Без денег отца. Шэнь Вэй кивает, принимая его слова и выбор. — Знаешь, мне надоело, что все считают мои успехи — его заслугами. И еще больше, что он от меня что-то требует, как жить, как дышать, каким офицером быть. Пошел он. Я справлюсь сам. — Это смелое решение, — только и говорит Шэнь Вэй, ошеломленный напором и уверенностью того, кто совсем недавно смотрел так неуверенно и подавлено. — Я знаю, что нам будет тяжело видеться, — Юньлань мрачнеет, но продолжает. — У тебя тяжелая работа, которая требует всего твоего внимания, у меня будет учеба. Нагрузка меньше, но все равно не сахар. Ты… мне очень нравишься. Правда, — он замолкает, а потом вдруг смущенно улыбается. — Давай встретимся, когда я стану крутым начальником? Я приглашу тебя на кофе. — На чай, — говорит Шэнь Вэй, потому что слишком очарован искренностью, чтобы промолчать. Хотя они оба знают, что шансы на встречу малы, как никогда, сказать это вслух подобно смерти. — Терпеть не могу кофе. Когда поздно вечером Юньлань порывисто и немного неуклюже его целует, Шэнь Вэй не отстраняется. И ещё долго смотрит ему вслед, пока ночная тьма и расстояния не стирают его фигуру сначала в тонкую линию, а потом и в размытую точку где-то на горизонте. На следующий день на двери кофейни появляется табличка «мы закрыты», а в Лончэнский университет на факультет генной инженерии записывается новый ученик.