Слышишь?

Свечи трепещут, огоньки танцуют, словно сумасшедшие. Он в последний раз обмакивает кисть в тушь и дописывает ещё несколько иероглифов. Дневник, в котором коротко рассказано, каким он был и почему жизнь оказалась невыносимой, наконец окончен. Если закрыть глаза, картины предстанут ярко и во всей полноте боли, и даже если бы он не хотел вспоминать о них, каждая прорывается изнутри с глухим рыданием. …Прибытие в Башню золотого карпа, где ждали только насмешки и тычки, злые слова в спину. «Ещё один сын шлюхи…» …Нечитаемый взгляд старшего… брата, улыбка — одновременно милая и пугающая. Та самая, что потом будет сниться каждую ночь. …Безразличное лицо отца. Он видел его лишь раз, а после остался забытым призраком, призванным в искрящиеся золотом покои только как укор и предупреждение для кого-то другого. Мо Сюаньюй откладывает кисть и разминает виски. Тонкий слой пудры остаётся на подушечках, пальцы дрожат, исхудавшие запястья странно белеют в полумраке. Каждая линия собственного тела внезапно отдаётся болезненным откликом в памяти, будто он запускает камень по глади чёрного озера и, потревоженные кругами на воде, из глубины поднимаются громадные белые рыбы с пустыми глазами. …В полумраке точно так же белела чужая кожа, изящные очертания плеч, совмещавших силу мужчины и красоту женщины. …В них было слишком много общего — один отец, разные матери, а тела во многом словно отпечатаны по одному образцу. И когда он впервые коснулся дрожащими пальцами чужой груди, позволяя полупрозрачной ткани нижнего одеяния соскользнуть вниз, это было похоже на прикосновение к глади зеркала. Мо Сюаньюй сжимает ладони в кулаки, и ногти пропарывают кожу ладоней, он мечтает, что это вырвет из объятий прошлого, но… …под веками картина продолжает двигаться. Он почти слышит призрачные стоны, приглушённый смех, почти чувствует прикосновения. Он почти готов снова признаться, опять поклясться в верности. Ощутить чужой вкус, отдаться. Боль в ладонях наконец делает своё дело. Шатнувшись, Мо Сюаньюй опускается на пол и рассматривает набросанный мелом круг. Он — плохой заклинатель, ему нужны вспомогательные черты, чтобы потом — когда догорит палочка благовоний? — он не ошибся. Чтобы когда голова станет кружиться от потери крови, он закончил начатое как полагается. Листки с описанием ритуала разбросаны повсюду. Он помнит наизусть, но не доверяет себе. …Головокружение и хриплый стон. Всё тело прошивает запретным удовольствием, а чужая ладонь закрывает рот. — Вот так… — слышится шёпот. — И ты всегда будешь верен мне?.. — Всегда, — бездумно повторяет он, не зная — лжёт или говорит правду. Ещё вчера он слишком много услышал, слишком много узнал, но всё-таки пришёл в потайную комнату и позволил воспользоваться собой. Воспользоваться. Снова. Здесь не было ни мгновения любви никогда. Только такой глупец, как он сам, мог придумать, что Цзинь Гуанъяо хоть что-то делает во имя любви. — Мне нужно идти, отдыхай, — и шелест одежд подсказывает, что его брат, любовник и главный враг покинул комнату. Он по-прежнему принадлежит ему и потому роняет голову на руки, обессилев от боли, что со вчерашнего дня разрывает сердце… Отбросив очередное воспоминание, Мо Сюаньюй поднимается и ищет взглядом нож. Ему не оставили меча — бездарь-заклинатель и тренировочного недостоин. Ему ничего не оставили, а то немногое, что забыли забрать, стащил несносный кузен. Вспомнив о нём, Мо Сюаньюй сдавленно смеётся. Этому тоже достанется. …Ступени лестницы, лживые обвинения, бледное лицо жены Цзинь Гуанъяо, которая готова повторять за мужем любые слова. Он стоял на коленях, а перед глазами кружилась темнота. Он слышал голос, но не понимал слов. Траур по отцу ещё не прошёл, а его уже выбросили прочь, как использованную вещь. — А кем ещё ты был? — обращается к себе Мо Сюаньюй, и его собственный голос звучит настолько искажённо, будто уже не принадлежит ему. — Кем ты был, глупец?! Он восстанавливает дыхание и вонзает нож в левую руку, перерубая сухожилие, поднимает набухшую вену лезвием. Боль прокатывается по телу, но она не заглушает ту, что царит внутри, она не может соперничать с ненавистью, с желанием поквитаться, воззвать к призрачной справедливости, с желанием погрузить во тьму каждого, кто когда-то причинил боль. Но он выбирает лишь нескольких. А главное — Цзинь Гуанъяо. А-Яо. …Человек в чёрном, лица которого не видно из-за низко надвинутого капюшона, ловит его за плечо на улице, и мальчишки, что кидали камни вслед, отстают, будто почувствовав, что у него появился защитник. — Хочешь отомстить Цзинь Гуанъяо?.. — раздаётся тихий голос. — Откуда… — он разворачивается резко, но всё равно не успевает поймать чужое запястье. — Как вы… Кто вы? — Не имеет значения, — отзывается человек, отступая на шаг. — Я предлагаю тебе способ, ты можешь им воспользоваться… или нет, старейшина Мо. Этот титул вызывает боль не меньше, чем воспоминания о Башне золотого карпа. Так зовёт его кузен в шутку, чтобы подразнить, чтобы напомнить о том, какая он бездарность, сумасшедший, мечтатель, считавший, что достоин зваться заклинателем. — Способ? — роняет он, потому что человек в чёрном всё ещё рядом. — Да, — откликается тот. — Страшный способ, — уточняет, чтобы не осталось сомнений. Но Мо Сюаньюй принимает помощь, даже не зная, кем был тот благодетель. И отчего он сам не желает мстить вот так. Кровь льётся на белые очертания круга, заполняет каждый знак. Во рту металлический привкус, от боли он почти ничего не видит, и только ненависть удерживает его в сознании. Он шепчет нужные слова, и от поднявшейся вокруг тёмной ци гаснут одна за другой свечи. Наконец он сворачивается в центре круга собственной крови, почти утратив ощущения тела. — Отомсти… за меня, — говорит он. — Слышишь?!. Голос срывается, дыхание становится хриплым и поверхностным. Свечи внезапно разгораются снова, но их пламя глубокого алого оттенка, которого не бывает на самом деле. Комната кружится, и Мо Сюаньюй издаёт последний смешок. — Слышишь?.. — повторяет он, прежде чем потерять сознание. *** …Утренний ветер шелестит страницами. Нестерпимо пахнет кровью. Он открывает глаза и садится, не понимая до конца, где оказался, что произошло. Потирает лицо и с удивлением видит остатки пудры на ладонях. — У меня… снова есть… тело? — удивляется и тут же отдёргивает рукав, чтобы убедиться — не только тело, но и обещание. «Отомсти, слышишь? — повторяет ветер чужим голосом. — Слышишь?!» И он смеётся. — Ты выбрал плохого помощника, — говорит он. — С чего тебе вздумалось отдавать тело мне?.. Но ритуал проведён, и Вэй Усянь поднимается на ноги, неспешно собирает листки с описанием и сжигает их на огне последней едва теплящейся свечи. Его новая жизнь начинается с чужой ненависти.