Расти-зарастай

Лань Сичэнь умеет многое, искусен во многом другом, и не отрицает своего набора слабостей — хотя мало кто смог бы угадать любую из них. Братья-нефриты Гусу — идеал заклинателей, они пользуются всеобщим почтением, и репутация Лань Сичэня незапятнана. Так было раньше. Прежде... Прежде... Лань Сичэнь отправляется в духовный поиск. Встретившись лицом к лицу со своими ошибками, он может только признать, что оказался плохим знатоком характеров и совершенно не годится для того, чтобы принимать решения о переменах, в особенности — о важных. Он всегда довольствовался тем, чтобы жить и давать жить другим, и благодаря этой глупой привилегии мирной жизни он позволил случиться всему, что случилось, и даже не попытался ничего изменить. Если бы жизнь не ткнула это ему прямо в лицо, смог бы он хотя бы заметить преступления Цзинь Гуанъяо и ту резню, которой он в ослеплении позволял происходить вокруг? Лань Сичэнь видел множество событий, участвовал во многих деяниях, но почти всегда он следовал за кем-то другим. Теперь... Лань Сичэнь не может заставить себя принять все эти факты, представшие теперь перед ним. Исправить свои ошибки? — но это кажется слишком мелким, уже слишком поздно, и он не знает, как измениться за одну ночь. Значимые изменения — долгий, непредсказуемый путь, а тихое спокойствие его уединенного дома — безопасность, которую не обещают изменения. Даже боль притупляется, если приложить усилия, а тишина не просит ничего взамен. Затвор не обещает никаких суровых последствий, только покой. Нет. Одиночный затвор — это не покой. Это лишь значит — смириться с одиночеством. Но он не хочет ничего другого. Орден Лань процветает в своей строгой верности правилам и традициям, но никто не может избежать перемен. Если оставаться на одном месте слишком долго, то пустишь корни — так говорят. И Лань Сичэнь отстраняется от внешнего влияния и врастает в одиночество, забывая о тяжелом грузе размышлений ради утешения в привычке и повседневности. Здесь нет опасности, нет риска, нет чудовищной давящей вины. Конечно, всё это остается, как бы отчаянно он ни пытался не замечать ничего... И каждый день проходит одинаково, без мыслей о том, к чему ведет дальше. Меняющиеся времена года — то немногое, что указывает на ход времени в его жизни; куда больше, чем длина его волос или плохо скрытая тревога в глазах брата. Листья умирают и опадают, и суровые ветра зимы уносят их лишь для того, чтобы пышная зелень вернулась и расцвела вновь... Быстро? Медленно? Время теперь идет так странно. И Лань Сичэню даже не кажется странным, что иногда он забывает целый сезон, как будто его и не было. Он не уверен, сколько прошло снегопадов. Лед тает, зима превращается в весну — или, может, в осень, и багрово-закатные листья покрывают землю за порогом. Он мог бы смотреть на них. Или убрать их. Или... Лань Сичэнь сидит внутри, и его мысли — полный беспорядок, остающийся в небрежении бессчетные годы. Снаружи проходят изменения, а внутри прорастает новая жизнь. *** Впрочем, эта жизнь — не новая. Не совсем. Лань Сичэнь поддерживает свое жилище в чистоте и порядке, но, несмотря на ежедневную уборку, всё же пропускает первые ползучие побеги. Среди нетронутых книг и пустых банок — когда-то полных чая и сладостей, теперь лишь служащих напоминанием о том, кто никогда не вернется, — тонкие зеленые завитки пробиваются через трещины. Он неподвижен слишком долго. Он не шевелится. Он просто... застывает. Лань Сичэнь не пускает корни; корни находят его и прорастают. В складках его одежд обживаются туго свитые лозы, вползая в рукава, обвиваясь вокруг щиколоток. Они прячутся — не слишком хорошо, но достаточно для тех, кто не станет их искать. Дни проходят за днями. Каждый день он следует неизменным привычках, и с каждым днем становится чуть трудней двигаться. Если бы он обращал внимание, он бы заметил это. Но он не замечает. Однажды утром Лань Сичэнь пытается подняться с постели и чувствует, что ноги не поддаются. Он с усилием вытаскивает их и видит, что цепкие корни тянутся следом. Они не просто обвивают его; они вросли в него. Кожа вокруг щиколоток покраснела и опухла от прикосновений жадных голодных растений. Он оставался неподвижным достаточно долго, чтобы его сочли источником питательных веществ, и растения только рады этим воспользоваться. Лань Сичэнь делает глубокий вдох и тянет, выдергивая тонкие зеленые побеги из кожи. Это не больно, и крови почти нет. На этот раз. Скоро это входит в ежедневные привычки — выдергивать корни и ростки из своего тела. Каждое утро ему приходится тянуть чуть сильнее, чтобы освободиться от новой жадной жизни, желающей поживиться веществами, о которых он прежде и не задумывался. Наступает утро, когда Лань Сичэнь пытается выдернуть особенно упрямый росток и может — во всяком случае, без боли. Он укоренился прочно, не заботясь об удобстве носителя, и теперь нужно сделать выбор. На этот раз он выбирает маленький нож, осторожно разрезая кожу, пока не находит конец корня и не удаляет его. Кровь стекает по руке, пачкая белые одежды и белые простыни, и он знает, что должен остановить ее. Он должен попытаться избежать пятен. Но Лань Сичэнь уже не смог предсказать трагедии бессчетные разы прежде, и потому что плохого в том, что он сделает это снова? Ночью ему снится иная реальность — от которой слишком больно, и он не знает, как справиться с этой болью. Он сидит на крыльце своего дома, глядя, как легкий ветерок перебирает листву деревьев. — Что ты делаешь, эр-гэ? — спрашивает голос за его спиной — такой знакомый, сердце сжимает болью, но он не может обернуться. — Почему ты истрачиваешь себя здесь? — настойчиво продолжает голос. Всё вокруг кажется размытым и приглушенным: мягкий, нежный сон со скрытым в нем лезвием. — Почему ты здесь? Он не знает. Он не знает больше ничего. *** Лань Сичэнь становится экспертом по тщательно отмеренным разрезам — ровно настолько, чтобы извлечь ростки (всё более упрямые) и не причинить особенного ущерба. Каждый день он обнаруживает, что они пробуравливаются всё глубже, отчаянно пытаясь закрепиться и укорениться. Каждое утро он счищает кровь с нежной зелени и избавляется от останков. Каждое утро он думает, сколько еще это будет продолжаться. Он чувствует зуд в своих жилах, под кожей — даже когда уверен, что удалил уже всё. — Почему ты сопротивляешься? — спрашивает призрак Цзинь Гуанъяо в его снах, всегда — совсем рядом, но недостижимый. — Эр-гэ... мне казалось, ты хотел остаться в затворе, — напоминает он в молчании, висящем между ними. Лань Сичэнь открывает рот, чтобы ответить, и вместо этого выкашливает листья. Самые мелкие из них уносит ветром, но большая часть опадает у ног. Он не может остановиться; не может шевельнуться. — Почему ты здесь? Он хочет ответить. У него нет ни единого ответа, и листья несутся мимо него. Наутро он не может выдернуть побеги. Лань Сичэнь разрезает свою ногу, сильнее и сильнее, пока его не начинает тошнить от ярко-алого, но ростку не видно конца. Он пустил корни глубоко и намерен оставаться здесь, и Лань Сичэнь ничего не может сделать, не причинив себе еще больше вреда. Он перевязывает рану и продолжает делать, что делал раньше. Если ничего нельзя изменить, придется к этому приспособиться. Если он забросит свой режим, это всё равно не поможет. Не обращать внимания тоже не поможет, но об этом он не может думать. Каждое утро Лань Сичэнь старательно не замечает пульсирующую боль в ногах, где цепляется всё больше и больше растений, и продолжает привычные дела. Если он задумывается слишком сильно, то чувствует, как они ползут по его коже и под ней, захватывая своего носителя — он не хочет этого, но не сопротивляется. Иногда он слышит голос где-то в глубине своего разума, тихий и далекий, и иногда Лань Сичэнь тянется к нему. Он пытается понять — то ли это часть его собственной личности, говорящая, что он опять потерпел неудачу, то ли что-то еще. Голос слишком далек, чтобы разобрать, но, может быть, однажды... *** — Что ты собираешься делать, эр-гэ? — спрашивает Цзинь Гуанъяо, по-прежнему невидимый, но всегда неподалеку. Во сне Лань Сичэнь почти чувствует его присутствие, и сон услужливо подбрасывает легкое дыхание у самого уха. — Если не обращать внимания, это не исчезнет Лань Сичэнь не может выдавить ни слова — растения обвивают его, сжимают горло, а Цзинь Гуанъяо продолжает так, словно не происходит ничего необычного. — Почему ты позволяешь этому случиться? Ты не хочешь, чтобы они проросли в тебе, но ты не хочешь и уходить. Он не может спорить. Он знает, что это правда, но не вполне понимает, почему — или хотя бы как защититься. — Почему ты здесь? Лань Сичэнь просыпается и обнаруживает себя под давящим грузом мертвых ветвей, проросших из плеча и уже гниющих. Они тяжелые. Они живые. Они мертвые. Они — не часть его самого, но... — Похоже, ты не такой уж подходящий источник удобрений, как им казалось, — замечает Цзинь Гуанъяо: призрак, существующий внутри него или рядом с ним, говорящий больше из его сердца, чем проявляющий себя чем-то вещественным. Зная, что не увидит ничего, Лань Сичэнь оборачивается, чтобы увидеть... Пустоту. Всегда, всегда — только пустота, да сухие листья, усеявшие пол. Он отстраненно думает, сколько же они уже лежат здесь. «Достаточно, чтобы умереть». Он сталкивает сухие ветви с крыльца, и его ноги странно покалывает — предупреждение, побуждение поскорее вернуться внутрь. Снаружи, за пределами затвора, для него нет ничего — только вина и напоминания о его ошибках. *** Во сне Лань Сичэнь не скован корнями, но он не может говорить, не может дышать, может лишь беспомощно слушать вопросы Цзинь Гуанъяо. — Ты хочешь освободиться? — спрашивает Цзинь Гуанъяо, стоя за его спиной, щекоча ухо тихим дыханием, и Лань Сичэнь отчаянно желает ответить. Он не знает, что мог бы сказать; он просто хочет снова говорить с ним. — Что, ты думаешь, случится с тобой дальше? — спрашивает Цзинь Гуанъяо, наклоняясь вперед. Лань Сичэнь пытается вздохнуть, даже не осознавая этого, просто из-за тяжелого груза на его плечах, но не может. Ростки взбираются по его горлу изнутри и высовываются наружу, и вместо дыхания вылетают лишь ломкие сухие листья. Он хочет обернуться. Он хочет увидеть кого-то — нет, не кого-то, А-Яо. Сны — единственная его надежда, и даже они предают его, отделываясь мимолетными проблесками, не давая возможности сделать ничего — только смотреть. — Почему ты здесь, эр-гэ? Лань Сичэнь вцепляется ногтями в кожу и она отслаивается, трескаясь, как сухая кора, и ростки отчаянно тянутся к свету и питанию. Чем больше он царапает, тем больше коры осыпается, опадая к его ногам иссохшими кусками, оставляя новую воспаленную кожу. «Не надо». Он останавливается; голос Цзинь Гуанъяо звенит в его голове. «Ты правда хочешь это сделать?» Он не уверен. Он не уверен и в том, что не хочет этого делать. «Если продолжишь, что случится с тобой?» Лань Сичэнь смотрит на листья и ветви, медленно гниющие и сливающиеся с полом, остатки его самого и растений, которые так настойчиво пытаются пустить в него корни, и заставляет себя перестать расковыривать свои раны. *** — Ты и вправду этого хочешь? — спрашивает его Цзинь Гуанъяо, легко прижавшись к спине Лань Сичэня, за пределом видимости. Он не уверен. Он не знает, чего именно «этого» — затвор? растения, которые упрямо не исчезают? снова увидеть Цзинь Гуанъяо? Неважно. Он не может ответить. Цветы распускаются и умирают у самого крыльца, увядая у его ног. Ветер дует по-прежнему, тихий и спокойный, шелестя сухими листьями, которые уже стали постоянными спутниками Лань Сичэня. — Что, по-твоему, должно было из этого выйти? — спрашивает Цзинь Гуанъяо; еще один вопрос, на который у Лань Сичэня нет ответа. Одиночество порождает отчаяние, и он пытается протянуть руку назад — если ничего больше не работает, если ничто не позволить ему получить то, что хочет, если он не может увидеть Цзинь Гуанъяо, то, возможно, он сможет хотя бы коснуться его. Его пальцы задевают что-то — может быть, это Цзинь Гуанъяо, может быть, нет; в ушах звучит тихий смех. — Еще не сейчас, эр-гэ, — со смешком говорит он. — Почему ты здесь? Времена года сменяются вокруг: проходит осень, и листья осыпаются с деревьев, присоединяясь к нему в его одиночестве. Толстые корни пробиваются через доски пола, разыскивая, и новые побеги непрошенными прорастают сквозь плоть. Зеленые лозы обвивают его ноги, и бывают дни, когда Лань Сичэнь не способен ни на что, кроме как заставлять себя двигаться. Он знает, что должен продолжать шевелиться. Если он даже не ходит вокруг своего дома, что еще может случиться? «Ты никогда больше не уйдешь». Голос Цзинь Гуанъяо звучит в его голове и вокруг, сильнее, чем обычно. На мгновение Лань Сичэнь не знает — не спит ли он, но затхлый воздух в доме ничем не похож на легкий ветерок его снов. Конечно, не все его сны одинаковы — только те, где есть Цзинь Гуанъяо. — Я и так не ухожу, — тихо говорит Лань Сичэнь, и теперь точно понимает, что не спит. Он никогда не может ответить во сне. «Ты всё еще мог бы». Мог бы? Лань Сичэнь не так уверен. Затвор означает безопасность, возможность уйти от ордена, от остального заклинательского мира; возможность отстраниться от своих ошибок. Даже если корни не будут удерживать его, он совсем не спешит вернуться к своим прежним обязанностям. Он... Доволен? Нет; это подразумевало некое счастье. Он смиренно принимает эту жизнь. «Неужели?» — шепот Цзинь Гуанъяо едва касается его уха и уносится по ветру. *** — Ты хочешь уйти? — спрашивает Цзинь Гуанъяо во сне; Лань Сичэнь чувствует спиной его знакомый вес. Он знает, что это никогда не срабатывает, но всё равно пытается ответить. Он выкашливает сухие лепестки цветов, чтобы не задохнуться, и крохотные веточки царапают его горло изнутри. Лепестки присоединяются к мертвым листьям на полу, и Цзинь Гуанъяо негромко хмыкает. — Почему ты не оставляешь попытки, несмотря на трудности? — настаивает он, обдавая шею теплым дыханием. — Ты отказался от всего остального. На это у Лань Сичэня есть ответ. Он скучает по Цзинь Гуанъяо, по тому, что у них было, и сожалеет об упущенных возможностях после его смерти. Даже если это только сон, кажется, что это единственный шанс сказать ему всё это. — Эр-гэ, — шепчет Цзинь Гуанъяо ему на ухо, так нежно и так близко. — Я жду тебя. Почему ты здесь? Лань Сичэнь просыпается в спутанных лозах и листьях, и все растения пытаются заполучить себе хотя бы немного его тела. Те, что пустили корни... дни, недели, месяцы назад? Он не уверен. Но неважно, сколько прошло времени — они по-прежнему здесь, прочные и сильные среди свежей поросли. Он пытается высвободиться, но каждый расчищенный участок только открывает новые ростки. Ногти ломаются, кожа трескается и раскрывается, но... Но нет никакой крови — только гниющие растения, только корни, отчаянно ищущие пропитание, и листья, свернувшиеся вокруг них. Всё это пахнет как конец лета и начало весны, зеленое, гниющее, растущее. Жизнь и смерть, сплетенные вместе, и он пойман в самой их середине. «Я думал, ты не хотел уходить». — Я не хочу, чтобы меня поглотили растения, — говорит Лань Сичэнь, словно бы это должно быть очевидно. Он выдергивает лозы одну за другой, пытаясь хотя бы позволить себя двигать ногами. Вес растений тяжело наваливается на него, но он упрямо продолжает — он не может умереть вот так. «Мы редко выбираем свой конец». — Я знаю, — выдыхает он; пот, смешанный с трухой сухих листьев, заливает глаза. Он чувствует отчаяние и голод растений вокруг, которые он пытается уничтожить, чувствует, как они сопротивляются всем его усилиям. — А-Яо, я знаю... Лань Сичэнь выдергивает ростки из кожи и откашливает плотные, яркие листья, которые разворачиваются, прежде чем упасть на пол. Время — кружащийся водоворот, и он не может следить за ним — не здесь, где даже тени не дают понять ничего. Мгновения или часы спустя он вытягивает себя из сплетения лоз и пробирается ко входу. Он не хочет уходить далеко, но ему нужно выйти наружу. «Почему бы не пойти дальше?» Лань Сичэнь делает глубокий вдох. Воздух по-прежнему затхлый, тяжелый от разлагающейся растительности, а снаружи будет хотя бы свежий ветер и солнце. Он может позволить себе хотя бы это. «Иди до конца — или вовсе не иди. Я знаю, ты можешь справиться лучше». Может ли он? — Могу ли я? — О, я надеюсь на это, — шепчет Цзинь Гуанъяо в его ухо, тихо и искушающе, и Лань Сичэнь, спотыкаясь, выходит на крыльцо. Легкий ветерок покачивает яркие цветы и зеленые листья растений вокруг него. Это похоже на весну, юную, полную надежд, но ему кажется, что сейчас еще зима. Может быть, он ошибается. Может быть, он потерял больше времени, чем ему казалось. Может быть, сейчас ранняя весна. — Ты хочешь продолжить попытки? — спрашивает Цзинь Гуанъяо, и... Он не может ответить. Он пытается, он открывает рот и готов говорить, но вместо этого опять выкашливает листья и лепестки. Почему? — Эр-гэ, — произносит Цзинь Гуанъяо, успокаивающе кладя руку на его плечо. — Я верю в тебя. Но веришь ли ты? Нет, больше нет. Он столько раз подвел всех; конечно, он не может сделать и это. Он хочет этого... — Почему ты здесь? — спрашивает Цзинь Гуанъяо, но Лань Сичэнь не просыпается. Он наклоняется вперед, всё еще задыхаясь от вездесущих растений, и Цзинь Гуанъяо поддерживает его, обхватив за пояс. По краям зрения всё расплывается в голубой и серый, точно трещины на высохшей краске. Тихие звуки природы едва слышны, остается только пульс, стучащий в ушах, и сладкое знание о том, как легко было бы упасть назад... — Постарайся проснуться, эр-гэ, — приказывает ему Цзинь Гуанъяо, его голос — не громче шепота. Он ждет выполнения, но Лань Сичэнь не может... Цзинь Гуанъяо толкает его вперед, и всё погружается во тьму. *** Всё в порядке. Лань Сичэнь живет тихую, мирную жизнь в уединенном доме, его дни успокаивающе-монотонны. Он не занимает никаких важных постов — почему это вообще может быть возможно? — и он доволен своим одиночеством. Теплое солнце светит ему каждый день, оживляет его. Он читает. Он ест. Он ухаживает за своим маленьким садом. Он спит. Он просыпается и повторяет снова. Каждый день одинаков, но разве не такова вся жизнь? Разве не так было всегда? Днем светло. Ночью темно. Когда солнце заходит, не остается ничего, только благословенная пустота отдыха. Проснуться. Жить. Спать. Повторить. Жизнь Лань Сичэня полностью устраивает его. Ему не нужно ничего другого. Он не хочет ничего другого. В один из дней, полностью похожий на любой другой, он находит увядший цветок среди еще живых. Цветок высох, его уже нельзя спасти; таков круговорот жизни. Но... У него вдруг болит голова, и он роняет цветок из рук... «Эр-гэ, пожалуйста...» В его голове звучит голос — не его собственный. Он кажется странно знакомым, но его не должно здесь быть. Здесь нет никого больше. Никогда никого не было. Лань Сичэнь живет один. Он всегда был один. «Почему...» Он просыпается. Вчерашний день чем-то отличался от других, думает он, но этого не может быть. Каждый день одинаков, и ничто не изменит этого. Он вдыхает свежий воздух и вдруг чувствует запах гнили. Что-то изменилось. Всё выглядит точно таким же, но что-то изменилось. Сухая трава крошится под его ногами. По большей части она всё еще ярко-зеленая, но в ней выделяется побуревшее пятно. Оно не должно... «Эр-гэ, ты не...» Снова болит голова. Лань Сичэнь обхватывает ее руками, пытаясь унять боль — или, возможно, заглушить этот странный голос. «Не прогоняй меня, пожалуйста...» Отвратительно-сладкий цветочный запах окутывает его, и наступает темнота. Он просыпается. Яркий, радостный дневной свет исчез. Теперь свет выглядит бледным и туманным, по полу тянутся длинные тени, и Лань Сичэнь двигается к выходу в надежде найти светлые дни. «Не уходи». Едва ли шепот. Едва ли мысль. Сухие листья пролетают мимо, пытаясь вывести его наружу. «Эр-гэ...» Почему он здесь? Лань Сичэнь не может вспомнить. Он всегда был здесь, так какое значение это имеет сейчас? Он не может даже придумать, куда пошел бы, если бы не был здесь. «Нет, ты не всегда...» Что-то зовет его, тянет, понукает продолжать свой день, словно бы ничего неправильного не случилось. «Это всегда было неправильно». Неужели? «Да». Это единственное слово эхом отражается в его голове, сотрясает его, он чувствует руки на своих плечах, слышит, как его умоляют... «Пожалуйста, эр-гэ, пожалуйста, не позволь себе пропасть здесь...» Цзинь Гуанъяо умоляет его проснуться. *** Лань Сичэнь открывает глаза. Вокруг темно, воздух полон тяжелого запаха земли, и что-то давит на него, прижимая, удерживая. Он пытается пошевелиться — и не может, плотная сеть растений сплетена вокруг него, в нем, сквозь него... Всюду так темно. Он думает, не закрыть ли глаза, но веки слишком тяжелы, и он заточен в этом своем неизменном состоянии. — Продолжай дышать, — говорит чей-то голос, приглушенный растительностью вокруг. Он должен бы знать этот голос. Он хочет знать этот голос, но весь мир Лань Сичэня сейчас — тусклый, размытый, недосягаемый. — Продолжай пытаться, — говорит голос. Где он — снаружи, за пределами кокона из ветвей или в глубине его собственной головы? Он не может понять. — Разве это важно? — спрашивает голос. Он не осуждает. Он не любопытствует. Он просто здесь, подталкивая двигаться вперед. — Думаю, неважно, — соглашается Лань Сичэнь; его голос охрип от долгого молчания. Горло жжет, но это заставляет его вдыхать глубже, втягивать больше воздуха, и выдыхать. Он откашливается — снова листья, наверное, — и дышит снова. Каждый вдох отдается болью, сотрясает легкие и приносит еще больше останков растений, но он по-прежнему пытается. — Да, так, — говорит ему голос, твердо и успокаивающе. — Продолжай. Лань Сичэнь выкашливает особенно большой комок, и что-то вдруг трескается. Тонкий луч света пробивается через крохотную щель между сломанных ветвей; вот оно. Его усилия не потрачены даром. С новой надеждой Лань Сичэнь продолжает дышать и расталкивать толстые, узловатые ветви. Они не поддаются, но... — Ты должен сделать это сам, эр-гэ, — говорит голос, и на этот раз он знает, кто это. Как он мог не узнать его раньше? Голос Цзинь Гуанъяо ведет его дальше. — Продолжай. Ты найдешь выход. Лань Сичэнь не тратит силы на слова, как бы сильно не хотел этого. Дышать по-прежнему больно, но свежий воздух наполняет его легкие, когда он расширяет щель в ветвях. Десятилетия самосовершенствования и постижения техник ничего не значат здесь; он может полагаться только на грубую силу и решимость. И... — Ты так близко, — говорит Цзинь Гуанъяо, так близко и так далеко. Лань Сичэнь делает последний рывок, расталкивая упрямые ветви, перевитые толстыми лозами, и всё это наконец рассыпается на куски. Солнечный свет вливается в комнату, достаточно яркий, чтобы его глаза заболели после долгой (месяцы?) темноты. Его дом — пыльные, затхлые развалины. Пальцы растрескались и кровоточат, кожа кажется воспаленной и будто бы чужой. Лань Сичэнь отходит от своей бывшей темницы, и растительный мусор осыпается с него. Каждый шаг освобождает его от отчаянной хватки корней, цепляющихся за изношенную ткань его одежд. Внешний мир зовет его, но он еще колеблется. Теперь он не доверяет ни одному своему желанию. — Ты не спишь, — говорит Цзинь Гуанъяо, по-прежнему приглушенно, словно издалека. Почему? Он ведь выбрался из этого кокона. Разве он не должен теперь слышать лучше? — Меня нет здесь, — поясняет Цзинь Гуанъяо с оттенком печали в словах. — А-Яо... — Пожалуйста, эр-гэ, — негромко просит он. Он не уточняет, чего хочет. Как и всегда; он ожидает, что Лань Сичэнь знает и так. Лань Сичэнь выходит во двор и видит, как иней припорошил землю; зима еще прочно держится здесь. Нет ветра, только стылый неподвижный воздух и серое небо. Не слишком дружелюбный пейзаж. Но это — настоящее. Лань Сичэнь вдыхает свежий воздух, и холод восстанавливает что-то в нем. Зима в горах Гусу, как обычно, сурова. Это — его реальность, пусть по-прежнему искаженная бессчетными месяцами и годами недеяния, но достаточно несовершенная, чтобы быть не просто сном. Но... мог ли он чувствовать Цзинь Гуанъяо в своих снах? Или его дневные часы были лишь спутанным туманным клубком? Где он сейчас? Он не должен преследовать сны. Оставаясь на одном месте, он попал в ловушку, и засохшая кровь из ран предупреждает его о том, что случится, если он вернется к этой иллюзии. Но... Поднимается ветер, пронизывая безжалостным зимним холодом, и Лань Сичэнь обдумывает, что делать дальше. Будь он даже в лучшей форме, он не смог бы вечно обходиться без сна. Сейчас он изранен, истощен и так бесконечно устал. Как легко было бы забраться внутрь и спать вечно. Но... — Я не должен этого делать, — тихо говорит он, надеясь на ответ, но не ожидая ничего. Зимний холод и одиночество окружают его. — Я скучаю по тебе. «Я знаю». *** Лань Сичэнь вычищает из своего дома все заросли и тщательно сжигает их. Его кожа покалывает и ноет, сердце стремится назад, и к тому времени, как он заканчивает, по его щекам помимо воли стекают слезы. Он не знает, не затаились ли внутри него последние ростки, скрытые где-то глубоко, ожидающие возможности снова пробиться на поверхность. Он не может разорвать свое тело на части, чтобы удовлетворить свои подозрения, пусть ему и хотелось бы этого. Приходит ночь. Лань Сичэнь спит. *** Занимается рассвет. Лань Сичэнь вычищает свой дом от всего ненужного. Большинство его личных вещей остались в ханьши, как остался остальной орден и его старая жизнь. Они не нужны ему; требуется только самое необходимое. Разве не так сказано в изначальных правилах ордена? Наступает ночь. Лань Сичэнь спит. *** Наступает утро. Лань Сичэнь находит последние остатки чая, которые Цзинь Гуанъяо дарил на день его рождения. Чай стоит в самой глубине полок, забытый до этого момента. Он нюхает сухие листья и едва не плачет от этого запаха; он помнит бессчетные вечера, проведенные вместе и порознь, когда тонкий аромат напоминал о близком друге. Его ночи пусты. Сны избегают его. Одиночество занимает место его единственного спутника, и дружба остается лишь в воспоминаниях о том, кто давно мертв. Цзинь Гуанъяо оставил ему дыру в сердце и в жизни, и страх снова ошибиться с доверием. Но... Он всё же скучает по нему. Наступает ночь. Лань Сичэнь спит. *** Приходит утро. Лань Сичэнь заваривает маленькую чашку чая и сжигает остальное. Высушенные листья сворачиваются и рассыпаются среди остатков растений-паразитов, и на этот раз слезы — его собственные. Больше нечего ставить под вопрос. Есть только он сам, один, удалившийся от всех, кого знал, и он не хочет видеть их снова. Там, снаружи — весь просторный мир, и пусть теперь его не устраивает пребывание здесь, он не хочет быть где-то еще. Наступает ночь. Лань Сичэнь спит. *** — Почему ты здесь? — спрашивает Цзинь Гуанъяо, стоя спиной к Лань Сичэню. Он смотрит на цветущие поля на внешних границах Облачных Глубин — прекрасный пейзаж, приютившийся среди высоких гор. Дует легкий ветерок, едва шевеля его волосы. Лань Сичэнь шагает вперед, и из земли вырываются корни, обвивая его щиколотки. Они тянут его, отчаянно пытаются утащить назад. Он открывает рот... — Я скучаю по тебе, — отвечает Лань Сичэнь, несмотря на то, что лозы пытаются задушить его и листья скребут горло. — А-Яо... — Почему? — спрашивает Цзинь Гуанъяо, и в его голосе — боль и отчаянное смятение. Он оборачивается. Иллюзия покоя рассыпается. Гниющие ветви с полузасохшими цветами вырываются из его груди, свисая из той самой раны, о которой Лань Сичэнь никогда не перестанет сожалеть. Лозы вьются по правой руке, полностью скрывая ее — Лань Сичэнь не может сказать, есть ли там вовсе рука. Запекшаяся кровь и засохшая земля покрывают его одежды и кожу, стекают по лицу, как слезы, изливаются из ран. Он — переплетение обезумевших растений, цветение и разложение, и он смотрит на Лань Сичэня, ожидая ответ. Лань Сичэнь заставляет себя идти вперед, сражаясь с растениями, которые хотят снова поглотить его. Впервые за долгое, очень долгое время он знает, где хочет быть. Он откашливает цветочные лепестки, и те обращаются в пепел, не долетев до земли, — а Цзинь Гуанъяо всё смотрит и смотрит на его попытки. — Я не готов отказываться от тебя, — с трудом выдыхает Лань Сичэнь, хватая ртом воздух, едва не падая под напором лоз, обвившихся вокруг него. Он всё еще не намерен сдаваться. Он не может встать перед всем миром, но может посмотреть в лицо Цзинь Гуанъяо. Всегда мог. Воздух между ними пахнет перезрелыми фруктами и сожжеными чайными листьями, обгоревшими и незабываемыми, и гниль покрывает ярко-зеленую траву у их ног. Столько смерти; она преследует его. Столь многое может поглотить их, но... Лань Сичэнь протягивает руку; ноги болят, пронзенные острыми шипами, придавленные цепляющимися за него лозами. Его пальцы хватают воздух — близко, но всё равно недостаточно. — А-Яо... — Я не заслуживаю этого, — говорит Цзинь Гуанъяо. — Может, я просто слишком глуп, чтобы перестать следовать за тобой, — отвечает Лань Сичэнь и тянется снова. — Я не заслуживаю этого, — повторяет Цзинь Гуанъяо; красно-бурая корка крови на ветвях трескается — он всхлипывает. — Не надо... Лань Сичэнь находит позабытую было силу в голосе Цзинь Гуанъяо, и он рывком высвобождает ноги, одолевает, спотыкаясь, последние шаги, которые отделяют его от цели. — Я знаю, — заверяет он Цзинь Гуанъяо, и наконец берет его за руку. *** Приходит утро. Лань Сичэнь продолжает спать, поддавшись зимнему холоду, отчаянно цепляясь... *** Всё болит. Всё ноет. Всё горит ярче и сильнее, чем прежде. Всё кончается. Что-то начинается. *** Лань Сичэнь просыпается. — Не будь так в этом уверен, — говорит Цзинь Гуанъяо. Он выглядит куда более целым и настоящим, как тогда, когда они в последний раз пили чай в Башне Кои, — существенное улучшение после растущих и гниющих лоз. Лань Сичэнь садится, чтобы поприветствовать его, и всё вдруг кружится — пугающее ощущение, словно бы тот, кто был так далеко, сейчас опять исчезнет... Рука Цзинь Гуаняъо, твердая и уверенная, находит его руку, и он поднимает Лань Сичэня на ноги. — Спасибо, А-Яо, — удается выговорить ему. Он не может понять, где они очутились; всё вокруг серое и размытое — кроме Цзинь Гуанъяо. Это ничуть не похоже на его прежние сны, где ложная весна удерживала его в молчании и заточении, но Лань Сичэнь всё же полагает, что сейчас он тоже не проснулся. — Эр-гэ, — негромко произносит Цзинь Гуанъяо, по-прежнему крепко удерживая его руку. Ему так много нужно сказать, так много успеть в эти драгоценные мгновения, пока они могут быть вместе. Нет никакой уверенности, ни в чем — времени вместе, счастье, неудаче, успехе, — и каждая секунда сейчас означает лишь то, что у них остается на одну секунду меньше. Лань Сичэнь берет вторую руку Цзинь Гуанъяо и ободряюще сжимает обе. — Эр-гэ... — начинает было Цзинь Гуанъяо, но поцелуй не дает ему договорить. Лань Сичэнь хочет сделать это быстро и целомудренно, но, как и во многом, у Цзинь Гуанъяо есть свои планы. Он отвечает на поцелуй яростно, властно, удерживая его на месте и впиваясь ногтями в ладони Лань Сичэня. Ногти вонзаются почти до крови, но все же недостаточно, и он отпускает одну руку лишь затем, чтобы запустить ее в волосы Лань Сичэня. В их отчаянии слышится непроизнесенное «еще, еще, еще»; оба они не настолько глупы, чтобы полагать, будто это может продлиться. — Дурак, — упрекает его Цзинь Гуанъяо между поцелуями. — Я скучал по тебе, — поясняет Лань Сичэнь. Цзинь Гуанъяо вздыхает и целует его снова. — Ты не должен, но я достаточно эгоистичен, чтобы ценить это. Лань Сичэнь смеется: — Сколько угодно. — Мне будет тебя не хватать, — говорит Цзинь Гуанъяо. Лань Сичэнь втягивает воздух. — А-Яо... — Если продолжить увядать в затворе, ты никогда не найдешь меня, — улыбается Цзинь Гуанъяо. — Не застывай, эр-гэ. Мир накрывает темнота. *** Лань Сичэнь просыпается. Зимний холод пробирает дрожью, и сухая трава хрустит, когда он с усилием поднимается. Он устал. Он один. Но... Теперь он действительно проснулся.