Кимоно

Плавные изгибы тела издевались над светом тлеющей свечи. Догорая, она усердно не пропускала ни единого миллиметра дамской натуры, в то время как мужские черты скрывались в плотной темноте. Но даже и без освещения Мэй прекрасно знала: на губах Кадзу теплится надменная усмешка, обвиваемая легким ароматом рисового саке. Она помнила ее до дрожи в коленях: легкую, с приподнятыми уголками и лисьим прищуром в блистательном омуте запечатанных обсидианов. Стоит сказать хоть какую-нибудь смущающую речь — из-под тонкой полосы губ, как жемчуг, прорвется белоснежный ряд зубов с клыками, как у настоящего хищника. Да, он — настоящий хищник, способный на самое ужасное убийство. Она видела, как он убивал. Безэмоционально. Принимая это, как должное. Цель, задание — все это он ставил выше человечности. И даже лисица, живущая все это время в человеческом теле, была до ужаса напугана. Голова отказывалась вспоминать кровавый шлейф, тянущийся от самого начала их совместного пути. Но в глазах все равно остались обрывки пелены: истощенный крик жертвы, рассеянную в воздухе кровь и зловонную дрянь. Жертва неумолимо барахталась, когда меч, уступающий в твердости лишь катане, снова и снова впивался в изрезанное горло. Он оставлял перфорации — до ужаса аккуратные, источающие литры крови. Единственное, что заставляло Мэй вздрагивать каждый раз — то, что убийство происходило именно из-за нее. Ностальгия неприятным уколом задела и тело. В доказательство теории Кадзу посмотрел в ее глаза. Взгляд помутнел, и из привычной хладности он изображал некую обеспокоенность. Улыбка с лица не спадала, но в голосе образовалась угрожающая хрипотца. — Но ведь ты тоже когда-то убивала. — молвит он, будто наслаждаясь своей маленькой победой, а после отпивает саке, продолжая: — Не отвлекайся, красивая. Танец портишь. Веер в руках вздрогнул лишь на секунду; но ниндзя все расписывают во мгновениях. Она никогда не сбежит от его взора, лишенного, казалось, всех чувств. Он привык. Для него весь этот мир был Адом, начиная с первого дня. Ледяные руки продолжают завораживать, держа бутафорию и чувствуя на себе пристальный взгляд. Мэй знала: Кадзу был без ума от ее тонких запястий. И каждый раз, когда она что-то бормотала или показывала, он устремлял свой апатичный взор прямо на израненную кожу у основания ладоней. Да, она тоже убивала. — Но это все было во благо. Тебя спасала. — не отвлекаясь, бормочет та, и Кадзу недовольно фыркает. Он не любил бесполезных бесед во время танца, потому что знал, что все эти перепалки портили живописную картину. Но Мэй действовала ему на нервы. Веер воодушевленно подлетает, превращаясь иллюзией в синеокую бабочку. Кадзу с придыханием оттесняет все свои мысли, ставя допитую чашу обратно на стол. Он привстает, завороженный очередной иллюзией, и Мэй хищно усмехается. Пока не вспоминает. Когда животное перебороло человеческий инстинкт, и пастью впилось в невинную шею. Разгрызая гортань и выедая сонную артерию, почерневшая от жемчужного отблеска мордочка приобретала багровый цвет. Выглядывающие зубы выдерживали кровавую слюну, а пищащее еле живое тело то и дело корчилось в агонии. Паника застлала разум, выметая сознание к черту. Зубы прорывали каждый сантиметр девственно чистой кожи. Животное языком вплеталось прямо в кишечник, разъедало кровоточащую печень и пыталось пробить ребра, доставая все еще живые легкие. И когда жертва не издает ни звука, Мэй ощущает металлический привкус на зубах и отрешает естество, отзываясь рвотными позывами. Она смотрит в пустоту мужских глаз и чувствует исходящий от них гнев. Не принимает себя и прячется, зарывшись мордой в политый кровью снег. Кадзу не испытывал неприязни к Мэй. В первую очередь он ненавидит себя. Он не уберег ее. Испуганная и раненная, она забилась в угол и не нашла ничего резоннее, кроме как напасть. — Меня? — задает риторический вопрос Кадзу и видит, как Мэй пытается ускользнуть от темы. — Азуми тоже. От тебя. Но именно ты и вспорола ей брюхо. Умная, выкрутилась. Или я спас. Не помню. Отсекая неприятную тему под корень, ниндзя подходит ближе. Он все еще скрывается в тени, не решаясь сокращать расстояние. Но взгляд пробегается по каждой вызывающей части тела, выглядывающей из-под багряно-белого кимоно. Кадзу видел каждый изъян, скрытый за плотной тканью. Но не из-за них он хотел ее разорвать. Взор съедает каждую ломаную линию, осязаемую свечой. Она танцует под тихий сямисэн, достигаемый из соседнего дома, и снова совершает поворот, сводящий с ума. Пальцы ломит в желании прикоснуться к охладевшему от резкой смены температуры телу. Он желает пробежаться подушечками по мягкой коже, пробраться ладонями под кимоно, дотронуться до каждой запретной части тела. Аромат мороза, исходящий от нее, подливал масла в огонь. Он сжимает руку в кулак, ощущая невесомые дамские касания, и признается исключительно себе, что полностью зависим от нее. Она игриво вытанцовывает что-то незамысловатое, и Кадзу наконец подзывает ее к себе. Во тьму, до которой не доходит правление свечи. Он играл с ней. Но не позволял, чтобы она играла с ним. Оставляет невесомый поцелуй, позволяя ее губам привыкнуть, а после проводит шершавым языком по темно-алой помаде. Заигрывает, выхватывая инициативу. Мэй медленно поднимает руки в желании обхватить разгоряченную шею мужчины, но он пресекает ее попытку, крепко сжимая столь любимые запястья. Пробегает по ним легким касанием губ и тяжело выдыхает, шепча ей прямо в уста: — Мэй, нет. Я плохой человек. Не заслуживаю. — останавливает себя, опуская ее руки и высвобождая из плена крепких ладоней. Он держится на расстоянии. Чуть нагибается, даря ей неумолимое наслаждение от прикосновения губ и заплетающихся языков. Кусает нежную кожу, удовлетворенно выдыхая, оставляет легкие кровавые следы. Но не разрешает притрагиваться к себе. И ее близко не подпускает. Она никогда не жаловалась, и Кадзу ни разу не видел ее слез. Сколько бы грязи за ней не увязалось, она извечно гордо вздымала макушку и держала присущее хладнокровие. Именно этим и восхищался синоби, добиваясь подобного долгие годы и несколько десятилетий. Она изумительно исполняла свою работу: не сдавалась и никогда не опускала руки. — Ты умная, Мэй. Очень. Пойми меня сейчас. — он шепчет, а Мэй чувствует, как голос становится все грубее. Желание хватает его своими клешнями, но он противится; отрешает все ощущение, пытаясь обмануть человека, который уже знает о нем абсолютно все. Он ничего не говорил. Она догадалась сама. — Это было все ради тебя. Не смотри за спину, смотри только на меня. Она тяжело сглатывает вязкую слюну, не противясь и не переспрашивая. Она поняла все с самого начала. Сразу, как только увидела багровые отметины у себя на кимоно. — Мне было страшно, Кадзу. Очень страшно. — былая задорность прячется за уродливым всхлипом. Ниндзя не видит слез, но он уверен, что еще немного — и сухие склеры наполнятся предательской влагой. Мэй беззвучно плачет, прикрывая кимоно свое изуродованное тело. Раньше ткань на ней была белоснежно чистой, но битый час представляла на себе новый алый цветок. — Я ничего не сказала, ничего. Деревня в безопасности, мы тоже? Кадзу, не молчи. Он не может подобрать нужных слов и предательски не исполняет ее приказа. Он пришел за ней, как за нарушительницей контракта, держа в руках нож, предназначенный для женской плоти. Она ничего не сказала. Но даже если бы и обмолвилась хоть маленьким словом — никто не вынес этого дальше стен помещения. — Поцелуй меня. — голос дрожит, но Кадзу слышит привычные холодные нотки. — Обними меня как можно крепче. Сломай меня. Она верит ему. Вверяет свое тело и душу, и он покорно слушается свою хозяйку. Впивается в ее губы страстным поцелуем, обжигая ее тело своими разгоряченными прикосновениями. Наконец проникает под ненавистное кимоно, нащупывая открытые раны и появившиеся шрамы. Она недовольно мычит ему прямо в губы, и Кадзу, срываясь с цепи здравомыслия, надавливает лишь сильнее, ожидая столь желанную реакцию. Вжимает ее в холодную стену, покрывая поцелуями каждый сантиметр дрожащего тела. Она корчится в покорном удовольствии, наслаждаясь привкусом саке и ароматом алкоголя, сбивающим запах крови. Она знала еще с самого начала: за спиной Кадзу — гора трупов. Десятки людей, погибших именно из-за Мэй. Их пустые роговицы направлены прямо на пару, и лисицу это ничуть не смущает. Они упивались истощенными криками девушки, выуживая из нее информацию. А девушка танцевала на их телах, пропитывая ступни кровью, и усмехалась, следя за их агонией. Кадзу до одурения боялся предать деревню. Но только сейчас понял, что это именно она и пыталась избавиться от него. Теперь, обхватывая ладонями женскую талию и усаживая ее к себе на колени, парень уверенно заглушает очередной дамский стон и полностью вверяет свою судьбу в руки кицунэ. Он думал, что она одурманила его забавы ради. Заставит съесть собственные волосы и что-нибудь гадкое. Но Кадзу убьет любого, кто встанет у него на пути. Потому что именно эта лисица за столь короткие мгновения подарила ему куда больше, чем деревня за всю жизнь. — И сними это чертово кимоно, наконец. Я подарю еще одно. Другое. Лучше.