Спали этот чертов дом

Писк ввинчивается в уши раздражающей какофонией, заунывной песней. Она могла бы значить, что всё закончилось. Когда-то Алина только об этом и думала: о побеге, о спасении, о каком-нибудь гипотетическом смельчаке, что вытащил бы её. О самоубийстве, в конце концов. Тогда всё было простым, искомину набившим, как нажатие на спусковой крючок. На поверку заставить сократиться нужные мышцы, чтобы палец совершил элементарное движение, оказалось невыполнимой, костедробящей задачей. Свинцовая тяжесть разливается по векам и под ними расплывающимися кругами по водной глади; она стекает в углы глаз, стоит попытаться их открыть. Писк омерзительный. Считающий её пульс, количество вдохов-выдохов, когда лёгкие раскрываются и схлопываются парусами, кислородными мешками, — омерзительный. Но это ли заставляет её кожу покрываться мурашками? От этого ли эти самые паруса-лёгкие полны чужого запаха, въедшегося токсина? В бульварных романах это был бы непременно запах крови. Алина знает, как пахнет кровь. Она смердит. Но её рецепторы выходят из строя, перегорая цветными лампочками из-за иного. Свежесть морозной ночи. Он здесь. Конечно, он здесь. Алина открывает глаза. Белизна палаты, заезженная и посеревшая от времени, не режет стеклянной крошкой по роговице, как халат на чужих плечах. Алина хочет завопить. Алина хочет, чтобы он снял треклятую тряпку. Не ослепляй меня, чёрт возьми. Белому цвету бы подчеркнуть невинность и чистоту, только в случае Александра непорочность выцветает в неприглядно выставленный грех, словно кто-то вывернул его душу наизнанку. Алине привычнее видеть его в чёрном. Алина знать не желает, в какой момент по отношению к этому человеку у неё включилось что-то сродни привычкам. Хуже всего, что углы челюсти ломит запоздалым страхом: очнуться и не увидеть его. — Давно ты здесь? Голос слабый. Алина морщится. Тело налито пудовой тяжестью, придавлено к койке кандалами и цепями протянутых капельниц. Александр листает её больничную карту. Глаза поднимает так медленно, как если бы Алина отвлекла его от чтения утренней газеты. Он читал. Совсем недавно, пару суток назад, до того, как безрассудные отморозки решили, что ограбить «семейную пару» — чертовски хорошее времяпрепровождение для уикенда. — Ты предпочла бы, чтобы меня не было? — он дёргает углом губ. Алина сжимает челюсти. Настолько сильно, как может. Когда она осмелела достаточно, чтобы перестать раздирать себе руки и пытаться выцарапать ему глаза; когда под ногами утрамбовалась зыбкая почва из уверенности, что ей грозит всё, кроме смерти, — тогда она кричала и срывала голос, проклиная его за сломанную жизнь. — Предпочту, чтобы ты провалился в бездну, — отвечает она шёпотом, позорно не отводя глаз от его рук. Запястья холёные, аккуратные — мечта художника. Знали бы все эти эстеты, как эти руки обращаются с оружием. Алина слишком привыкает к тому, с какой лаской эти пальцы гладили её по щекам. С той же лаской он держал её за локоть, а через секунду мог стиснуть до синяков. Иногда казалось, что кости не выдержат такого натиска. Казалось, что Александр ей руку может оторвать, когда она начинала зубоскалить. Но поднимать руку ему не приходилось. Хватало слов. — Я так и понял, когда ты в меня выстрелила, — он голову наклоняет и улыбается. На бейджике значится имя, но буквы расплываются и смешиваются. Алина гадает, жив ли обладатель этого халата. — Не думал, что тебе хватит сил. Хватило. Она знала, что на нём бронежилет. Она знала, что пуля не причинит вреда, пусть и клокотала внутри ярость, заглушаемая зависимостью, проросшей в костях лозами. Лучше бы он её как собаку чипировал, чем привязал к себе так, что ей, в мнимой свободе, хотелось обратно в клетку и есть с его руки. Пальцы бы ему переломать. — Надо было стрелять в голову, — Алина прикрывает глаза. — Надо было убить тебя медленно. Александр точно усмехается. Странно, что не смеётся. Алина не хочет думать, что он убил всех этих людей, чтобы вернуть её. Как если бы для такого, как он, могло быть что-то ценное и значимое. Ей бы трофеем себя ощущать. Но выходит совершенно другое, от чего хочется себе пощёчин надавать, наорать и расцарапать лицо. Очнись, дура. — Надо было, Алина. Голос раздаётся совсем близко. Пальцы касаются её щеки. Алина вновь смотрит на него. Так близко, способная рассмотреть мелкие крапинки в серых глазах. — Но теперь мне пора, — он поправляет ей волосы с той нежностью, которой бы позавидовали всякие любовники. Алина подавляет желание сглотнуть вязкую и горькую слюну. — Ты оставляешь меня? Александр кивает, зарождая внутри неё тихую панику. Ей надо радоваться. Ей надо выдохнуть. Но меж рёбрами лепестками распускается страх. Она вцепляется в его руку слабыми, непослушными пальцами. Проклятые анальгетики не дают ей контроля над телом, усмиряя. — Не смей! Он смеётся. Наклоняется и целует её в лоб. Красивый. Ужасающий. Монстр. Алина знает, что его руки по самые плечи в крови утоплены. Знает, что он её держал, как свою пленницу. Знает. Так почему ей так страшно остаться одной? — Я не... я не могу, — она шепчет растерянно, чувствуя призрачное тепло его поцелуя. Александр подкручивает колёсико капельницы. — Всё будет хорошо, Алина, — он поправляет на ней одеяло. Белоснежный халат смотрится на нём неправильно. Слепит так, что слезятся глаза. — Ведь никто не выжил, — добавляет он, словами пуская наледь от самой гортани до сердца. — Кроме нас с тобой. На Алину накатывает сонливость. То не мягкий прилив, а погребающая под собой волна, которой она пытается воспротивиться, словно щепка. Нужно закричать. Выдрать иглу из вены, завопить, позвать на помощь, повязать его и не отпускать. Нетнетнет. Клетка распахнулась, а птица, глупая, безмозглая птица отказывается выходить. — Я ненавижу тебя, — голос совсем тих, а глаза едва остаются открытыми. Перед ними всё расплывается сплошным месивом белого, серого, мелькнувшего чёрного пятна рубашки. Последнее прикосновение руки Александра к её Алина практически не чувствует. — Я знаю, моя милая Алина, — произносит он и, точно, улыбается. — И верю, что вскоре ты меня найдёшь.