I want to know you

      — Ты веришь, что всё в жизни предопределено? — вдруг тихо произносит Мобэй, заставляя Шан Цинхуа оторвать взгляд от бескрайнего звёздного неба и опустить глаза на лежащего на его коленях парня.              — Что ты имеешь в виду? — Цинхуа не может сдержать улыбки. Обычно такой колючий, бунтующий, немного грубый, Мобэй сейчас похож на взъерошенного воробья. Его волосы от долгого верчения торчат в разные стороны, куртка перекрутилась, а чёрная футболка задралась, обнажая узкую полоску кожи.              Шан Цинхуа сглатывает. Ох уж эта его белоснежная нефритовая кожа, такая гладкая и нежная, не запятнанная даже родинками. Восьмое чудо света, не иначе. А ведь когда они впервые встретились, Шан Цинхуа почему-то тут же подумал, что этот байкер покрыт татуировками с ног до головы. Забавно.              — Ну... вот ты веришь, что наша встреча была запланирована где-то там сверху?              — Богами? — скептически хмыкает Шан Цинхуа и берёт Мобэя за руку, начиная лениво вычерчивать неведомые узоры на тыльной стороне ладони. Мобэй тут же жмурится и чуть улыбается. Цинхуа точно знает — ему нравится. Мобэй вообще очень тактильный, хотя по нему этого и не скажешь.              — Ну может и не богами, — он чуть пожимает плечами и съезжает ниже по ногам Шан Цинхуа. Тот тут же подтягивает его назад. — Судьбой, например, — Мобэй смотрит прямо на него, и эти невозможно яркие синие глаза сейчас кажутся колодцами, в которых отражается вся вселенная. — Вот какова была вероятность нашей встречи?              Шан Цинхуа улыбается. Он не очень понимает, к чему ведёт Мобэй, но в целом догадывается, что это один из тех разговоров, после которых переходят на новый уровень. И он совсем не против.              — Ну, может, один к десяти? — он почти смеётся, но вид у Мобэя серьёзный. И взгляд внимательный, цепкий, словно он что-то хочет сказать, но не знает, стоит ли.              — Я думаю, это число скорее отрицательное.              — Но это не так. Мы же встретились, — Шан Цинхуа отпускает ладонь Мобэя и запускает пальцы в его волосы, чуть приглаживая их. — Более того, сидим вдвоём на этом пляже, и я совсем не хочу уходить.              Мобэй упрямо выдыхает и садится. Шан Цинхуа тут же становится холодно. И когда только успело так похолодать?              — Ты не воспринимаешь этот разговор серьёзно, — недовольно произносит он и пытается встать, но Шан Цинхуа успевает схватить его за руку. Ему вдруг становится очень страшно. Кажется, что если он сейчас не удержит Мобэя, тот исчезнет. Навсегда исчезнет из его жизни так же неожиданно, как и появился.              — Я воспринимаю серьёзно тебя. Просто не думал, что такой разговор стоит заводить на романтическом свидании.              — А у нас, значит, романтическое свидание? — Мобэй вдруг улыбается — широко, с хитринкой. Эта улыбка очень редкая, наверное оттого одна из самых любимых у Шан Цинхуа.              — Я думал, что это вполне очевидно, — Цинхуа тянет Мобэя назад, и он падает прямо на него, нависая на вытянутых руках. Шан Цинхуа безумно заводит, когда он показывает свою силу. — У нас тут плед, — Мобэй снова ему улыбается, и Шан Цинхуа собирается по полной воспользоваться этим, — корзинка с едой, вино, — он чуть приподнимается и прикусывает нижнюю губу Мобэя, медленно оттягивает, ловя шумный выдох, — океан, звёзды и потрясающе горячий парень. Кажется, соблюдены все условия романтики.              Мобэй смеётся, чуть качая головой, и, наконец, склоняет голову набок, смотря на Цинхуа с нежностью. Вот и он, тот самый особенный взгляд. Сердце Шан Цинхуа всегда замирает под ним, чтобы через секунду пуститься вскачь.              — И кто же из нас двоих этот самый «горячий парень»? — Мобэй наклоняется ниже, чуть притираясь к Шан Цинхуа. У того мгновенно выбивает воздух из лёгких.              — Конечно же ты, я уже стар для подобного, — Цинхуа облизывает вмиг ставшие сухими губы и сглатывает. Этот мальчишка сводит его с ума.              — Эй, хватит уже считать себя стариком, — Мобэй хмурится недовольно, но Цинхуа не обращает на это внимания. Этот спор уже давно превратился в прелюдию. — Тебе всего двадцать девять.              — А тебе ровно на десять лет меньше. Так что переставай уже спорить, — Шан Цинхуа проводит руками по чужим бокам, оглаживая стройное тело, и забирается руками под кожаную куртку.              — Да, папочка, — язвит этот паршивец, и у Шан Цинхуа тут же коротит где-то в мозгу. Хотя, возможно, и кое-где пониже.              — Ты с огнём играешь, — практически шипит Цинхуа, но Мобэй привычно не обращает внимание на предупреждения. Он снова чуть приподнимается и седлает его бёдра, притираясь ещё ближе.              — Папочка меня накажет? — ухмыляется самой своей наглой усмешкой и чуть двигает бёдрами вперёд-назад, мгновенно выбивая из Шан Цинхуа стоны.              — А тебе, смотрю, неймётся получить наказание...              Мобэй на это лишь усмехается ещё шире и тянет руки к поясу его брюк.              — Просто хочу доказать тебе, что между нами нет совершенно никакой разницы, и все твои годы ничего не значат, когда мы вместе, — он наклоняется ниже и одним движением сдёргивает брюки Шан Цинхуа с бёдер вместе с нижним бельём. — И мы одинаково теряем голову друг от друга. Я не успокоюсь, пока ты это не поймёшь.              Шан Цинхуа шумно сглатывает, когда Мобэй чуть дует на головку, и мгновенно покрывается мурашками. Пальцы на ногах поджимаются в предвкушении, а низ живота скручивает в узел.              Он безумно, до сумасшествия желает Мобэя. И не только сейчас. Он хочет его постоянно. Хочет трахать это гибкое тело, целовать сладкие, всегда немного прохладные губы, перебирать немного жёсткие волосы. Хочет засыпать и просыпаться рядом, а не видеть его урывками. Хочет знать всё про этого человека, а не жить в странном ореоле недосказанности.              Мобэй лёгкими поцелуями скользит по его истекающему члену, лижет, едва прикусывает, дует на головку. Дразнит.              Шан Цинхуа долго сдерживаться не может — стонет долго, протяжно, просяще, почти хнычет. Выгибается навстречу, пытаясь прижаться, продлить мгновение. Мобэй хрипло смеётся и наконец одним движением заглатывает член.              Внутри его рта горячо и влажно. Идеально. Шан Цинхуа чувствует, как головка упирается в дальнюю стенку горла, и готов кончить уже от этого. Но Мобэй подаётся назад, а потом берёт его за руки и опускает на свою голову и смотрит хитро из-под ресниц. Провоцирует. Приглашает. Отдаётся.              И Шан Цинхуа ожидаемо взрывается. Запускает пальцы в его волосы и тянет на себя, заставляя снова взять глубже. И снова. И снова. Он толкается в его жаркий рот, не встречая никаких преград и сопротивления, и ему так крышесносно хорошо, что кажется даже умереть сейчас не страшно.              Когда тугой узел в животе начинает разворачиваться, а тело ощутимо потряхивать в предоргазменной агонии, Шан Цинхуа с трудом отодвигается. Член с хлюпающим звуком покидает чужой рот.              Мобэй поднимает голову, и Шан Цинхуа снова чуть не кончает. Губы у него припухшие, покрасневшие, от них к члену тянется тонкая ниточка слюны. Кожа на щеках и скулах красная, а глаза чуть слипшиеся, влажные, жадные.              Мобэй тяжело сглатывает, не сводя с Цинхуа взгляда, и встаёт. Но только чтобы судорожно стянуть с себя куртку и рваные на коленках джинсы вместе с трусами — как хорошо, что свои тяжёлые ботинки с высокой шнуровкой он снял, как только они пришли на пляж — и тут же опуститься назад.              Шан Цинхуа не сводит с него взгляда. Мобэй не торопясь широко облизывает ладонь и проводит по своему члену.              — Ты же взял презервативы на наше романтическое свидание? — тянет он, тяжело дыша, и Шан Цинхуа как завороженный кивает.              — И не только их. Посмотри в корзинке на дне.              Мобэй улыбается шало и тянется к корзинке, ковыряется там какое-то время, при этом не переставая чуть потираться о него бёдрами, и наконец достаёт упаковку презервативов и тюбик смазки.              — А ты, я смотрю, хорошо подготовился к романтическому свиданию, — смеётся он, выдавливая смазку на пальцы и заводя руку за спину. Цинхуа судорожно сглатывает.              — С тобой нужно быть готовым ко всему, — шумно выдыхает Шан Цинхуа, не в силах перестать смотреть, как его Мобэй, совсем не похожий на отстранённого и холодного парня, каким предстал перед ним в первую встречу на той пустой парковке, растягивает себя для него.       — Конечно, папочке нужно быть готовым ко всему, — смеётся этот паршивец, явно провоцируя его. И, конечно, достигает своей цели.              Шан Цинхуа рычит и тянет его на себя, тут же проталкивая свои пальцы к его. Мобэй стонет громко, протяжно, утыкается куда-то ему в шею и шепчет судорожно, едва слышно:              — Пожалуйста... Я хочу... Пожалуйста... Трахни...              Он отлично знает, как действует на него. Знает, что и как сказать, чтобы Цинхуа потерял остатки контроля. Наверное, это можно считать манипуляцией. Но Шан Цинхуа обожает в нём и это тоже.              Он судорожно нащупывает коробочку с презервативами, практически не глядя распаковывает и достаёт один из пакетиков. Мобэй тут же выхватывает его, вскрывает зубами и сам раскатывает резинку по его члену. И смотрит. Обжигает взглядом.              Шан Цинхуа не нужно просить дважды. Он обхватывает чужие бедра и насаживает его на себя. Последние крупицы выдержки уходят на то, чтобы не сделать это слишком резко. Он не хочет причинить своему мальчику боль.              А потом всё стирает пелена страсти. Цинхуа помнит только стоны, жар тел, руки, что были везде, запах его кожи, влажные хлюпающие звуки и сокрушительный оргазм, на какое-то время выкинувший его из реальности.              Когда Шан Цинхуа приходит в себя, его брюки уже застёгнуты, а Мобэй сидит рядом совершенно одетый и лениво допивает вино прямо из бутылки.              Шан Цинхуа тянет к нему руку, но у Мобэя словно глаза на затылке, он перехватывает её, переплетает их пальцы и одним плавным кошачьим движением укладывается ему под бок, устроив голову на груди.              Какое-то время они просто молча лежат. Мобэй поглаживает его пальцы, а Шан Цинхуа перебирает пряди волос.              Он чувствует умиротворение и безграничное счастье, какое никогда и ни с кем не чувствовал ранее. Наверное это глупо впервые влюбиться в двадцать девять. Да ещё и в парня значительно младше себя. Парня, про которого он практически ничего не знает... Они встретились на пустынной парковке возле его офиса два месяца назад. У Шан Цинхуа заглохла машина, и время было слишком поздним — последний поезд давно ушёл. Он не знает, что Мобэй делал там, и почему вдруг предложил свою помощь. И почему он сам согласился поехать куда-то с этим хмурым парнем, с ног до головы затянутым в черную кожу. Но в ту ночь всё случилось так, как случилось. И какой бы невероятной по всем законам не была эта встреча или то, что вместо дома Мобэй отвёз его на набережную, и они проговорили всю ночь до самого рассвета — он искренне счастлив, что обстоятельства сложились именно так.              — Знаешь, — тянет Шан Цинхуа, и Мобэй тут же запрокидывает голову, чтобы видеть его лицо. — Я думаю, неважно, кто предопределил нашу встречу: боги, судьба или мы сами. Главное, что мы будем делать с представившимся шансом.              Мобэй молчит какое-то время, и Шан Цинхуа вдруг начинает бояться, что испортил всё этими словами.              — И что ты хочешь с ним делать? — вдруг спрашивает Мобэй, и Цинхуа слышит напряжение в его голосе.              — Собираюсь, не отпускать тебя никогда, — просто говорит Шан Цинхуа. И ему не приходится долго ждать ответа — Мобэй быстро переворачивается, целует его медленно и нежно, а потом прижимается лбом к его лбу и шепчет:              — Хочешь, на следующих выходных съездим в место, где я вырос?              Внутри у Шан Цинхуа всё сжимается от счастья. Его впустят. Ему откроются. Теперь всё точно будет хорошо.              — Конечно, —с улыбкой отвечает он и снова целует прохладные губы Мобэя.