Лучшая копия самого себя.

Геральт ни о чем не жалел, когда остался на вершине горы в одиночестве. Ссора с Йеннифэр выбила его из колеи, впоследствии заставив броситься на барда, однако ведьмак понимал, что желание рано или поздно сведёт его с чародейкой вновь, когда та остынет и они смогут спокойно поговорить. Не жалел он и ни об одном брошенном Лютику слове. Лишь в один момент, услышав за своей спиной спешные удаляющиеся шаги менестреля, Геральт задумался о том, что, возможно, перегнул. Но он предпринимал попытки оттолкнуть от себя навязчивое создание не один год, но любые попытки игнорирования и словесных унижений оказывались тщетными. Казалось, лучезарности и оптимизма Лютика хватит на них двоих. Но не в этот раз. Геральт постарался, перестарался, но желаемое, в конце концов, получил. Вопреки всему, это не было жестом неприязни от ведьмака к барду. Своеобразно, но он ценил дружбу с ним. Порой его поражала способность парня сохранять в себе добро и жизнерадостность, видя хмурые крестьянские рожи, которые то и дело плевались в присутствии ведьмака, встречая на своем пути невиданную человеческую жестокость. Лютик постоянно получал удары от жизни, из раза в раз влипая в неприятности, но он вставал и шел дальше, как ни в чем не бывало. В лицо Геральт говорил, что это глупо, что однажды бард может жестоко поплатиться за свою беспечность, но в глубине души он восторгался силой духа этого несуразного человека. Все, кого он знал, были либо запуганы этим миром, либо сами становились той его частью, которую боялись. Они научились выживать по правилам этого мира. Но только не Лютик. У того были свои правила и свои принципы, и он не собирался прогибаться под тяжестью окружающей его грязи. Это не был жест неприязни или ненависти. Это был жест заботы. Ведьмак оберегал то, что ему дорого. «Мне никто не нужен. И я не хочу быть нужным кому-то», — кажется, так он когда-то давно сказал Лютику перед тем злосчастным приемом. И это не были просто слова. Привязанность к ведьмаку ведёт к смерти, к распаду, это неизбежная константа, которую ему пришлось усвоить за свою долгую жизнь. Больше всего Геральт боялся, что в одно из совместных путешествий с бардом случится нечто непоправимое. Что-то, после чего неугасающий огонь в озорном взгляде потухнет, оставив после себя одну лишь серую оболочку, сотни которых можно повстречать в каждой встречной деревне. Ведьмак не сомневался, что бард подобно преданному псу ринется за ним на поиски юной княжны. Это пугало его больше всего. Если от чудовищ Геральт, по крайней мере, знал, как можно защитить неугомонного барда, что желал увидеть все своими глазами, то люди были хитрее и ожесточеннее любого монстра. И все, чего Геральт хотел — это чтобы Лютик держался как можно дальше от этой войны. Ведьмак спускался с горы немногим позже самого менестреля. Шаги уже давно стихли, но Геральт понимал, что далеко тот уйти не мог. Он не искал с ним встречи, но припоминая опасный путь по неустойчивым мостам на скалах, закрадывалась беспокойство. Почему-то у него были ожидания увидеть Лютика неподалеку от того самого места, неловко переминающегося с ноги на ногу и озирающегося по сторонам в поисках другого пути, но вплоть до стоянки, где ведьмак оставил Плотву, никаких следов Лютика он не нашел. И лишь на радость лошади с нее пропал груз бардовских вещей, от чего Геральт и сам облегчённо вздохнул, уверенный в том, что теперь их пути точно расходятся и переживать за пропажу менестреля в горах не придется. Однако пока ведьмак отвязывал Плотву, то и дело поглядывал в сторону единственной тропы, по которой можно было уйти. Сам не понимая почему, но он отчаянно желал поймать взглядом мелькнувший вдали яркий красный дублет. Исключительно для уверенности, как он убеждал себя самого.

***

Геральт покинул Каэр Морхен с первыми тёплыми днями весны. Оставив Цири на попечение Весемира, он отправился в путь. Ведьмак заезжал в каждое встречающееся ему по пути поселение и набирал так много заказов, как только может. Погрузиться в привычное ему дело, в какой-то мере было даже приятно. Воспитывать Дитя неожиданности оказалось гораздо труднее, чем казалось. И пусть Цири стала ему дочерью, вновь оказаться в бесконечном пути наедине с Плотвой стало отдушиной, где ему не нужно было примерять на себя такую чужую и непосильную роль родителя. Вот только со временем он заметил, что невольно сбавляет темп, неспешно проводя Плотву по дорогам. Так, словно подгоняет лошадь под человеческий шаг. Спустя ещё пару недель ведьмак приметил, что порой ему мерещатся то совсем рядом, то словно глубоко из леса, одинокие аккорды лютни. Но он не придавал этому значения, лишь многозначно хмыкал и переводил Плотву на галоп. За судьбу Лютика он не беспокоился. В Каэр Морхене было не до того. Но, порой, сидя вечерами в своей комнате после того, как судьба заставляла его вступать в стычки между Весемиром и Цири по поводу обучения, Геральт думал о том, что Лютик с его образованием и умением ладить с детьми был бы здесь и сейчас как раз кстати. Окончательно любые его сомнения по поводу реакции менестреля после случая на горе развеял прибывший в крепость с первыми днями весны Ламберт. Как-то тот обмолвился, что встречал по пути в какой-то корчме геральтова барда. И Геральт совсем тихо, по-доброму усмехнулся, услышав, что тот сразу бросился расспрашивать нового знакомого ведьмака о местных заказах и даже оплатил ему выпивку за пару-тройку ведьмачьих историй. Он был при этом настолько настойчивым, что даже Ламберт опешил от такого напора, но в итоге, когда рассказывал об этом, казался даже гордым и польщённым таким вниманием. Да и сейчас, прибывая в редких более или менее приличных местах, Геральт краем уха слышал упоминания о Маэстро Лютике. В такие моменты, даже сидя в самом отдаленном от всех углу, он накидывал на голову капюшон и прятался в его тени, чтобы местные почитатели искусства не узнали в нем того самого Белого волка из знаменитых баллад. Но, несмотря на все это, моментами его пробирала гордость за бывшего друга. Ведьмак был рад слышать, что тот, кажется, целиком погрузился в обучение и искусство, не растрачивая более свою жизнь на следование за подобными Геральту. И все, что он понимал для себя из рассказов и слухов — Лютик мало изменился с их последней встречи. Так Геральт думал, пока спустя несколько месяцев своего путешествия и спустя год после расставания с бардом, он не встретил его в деревушке неподалеку от Оксенфурта. Ведьмак услышал его пение ещё на подъезде к корчме. До боли знакомый голос и совершенно незнакомые слова одной из новых баллад. Заводной саркастический мотив красочно предоставлял воображению Геральта, как Лютик ходит между столов заведения, выстраивая из этого целое шоу. Он сам не заметил, что стоит недалеко от входа, бездумно поглаживая Плотву меж ушей, уже пару минут. Ведьмак не чувствовал какого-то трепета, или же, наоборот, стыда перед предстоящей встречей. Уйти и поискать другое место не хотелось, трудностей с тем, чтобы войти внутрь он не испытывал. Просто не было желания войти и чтобы данный перформанс внезапно прекратился неожиданной встречей. Поэтому, только когда голос менестреля затих и желающая остаться в одиночестве Плотва боднула Геральта в руку, он вошёл внутрь корчмы. Заведения близь крупных городов всегда выделялись на фоне глубинок. В них не было той серой мрачности и промозглого холода даже в теплые летние дни, не было гнетущей тишины и напряжения среди посетителей. В них было по-своему уютно, с теплым освещением и запахом вкусной еды. Не было и режущей глаза вычурности, присущей тавернам в самих городах. Лютика Геральт увидел сразу. Он стоял возле стола, где пребывала его компания, что легко проглядывалось в схожем ярком стиле одежды, множественным музыкальным инструментам рядом и дружеской атмосфере. Сам бард широко улыбался и пытался восстановить сбившееся после выступления дыхание, запивая усталость из большой кружки с элем прямо залпом. Геральт усмехнулся и слабо покачал головой, тут же желая скрыться в привычном одиноком углу. Даже мелькало желание, чтобы бард и вовсе его не заметил, или был настолько обижен, что решил не приветствовать старого знакомого. Компания менестреля была самой большой в корчме и самой шумной, хотя и остальные посетители были явно навеселе, особенно когда на импровизированную сцену вышла девушка-бард и запела свою балладу. Во всей этой атмосфере ведьмаку не хотелось привлекать к себе лишнее внимание, особенно зная, чем это чаще всего оборачивается. Но было поздно. Стоило ему обосноваться на выбранном месте, Геральт ощутил на себе пристальный взгляд. Лютик уже сидел на углу своего стола и пристально изучал ведьмака, слегка склонив голову на бок. Геральт коротко кивнул ему в знак приветствия, но тот проигнорировал этот жест, совершенно никак не меняясь в лице. Белый волк отвлекся, когда к нему подошла молодая девчонка из корчмы, наспех сделал заказ и попутно поинтересовался насчёт комнат. Стоило ей отойти, как тут же напротив него присел Лютик с кружкой в руках. — Здравствуй, Геральт, — сказал он, так и не сводя пристального взгляда с ведьмака. — Лютик, — вновь кивнул Геральт и быстро взглянул в сторону стола, за которым ранее сидел бард. Там, казалось, всем было совершенно все равно, к кому внезапно присоединился их друг, и ведьмак слегка расслабился. Это было все, что они сказали друг другу. Между ними наступила долгая тишина, пока в заведении одна песня сменялась другой. И если Геральту было привычно комфортно, то он с удивлением заметил, что Лютика тоже не тяготит молчание, и он не пытается набрасываться ни с вопросами, ни с обвинениями. Он выглядит расслабленным, потягивая эль из своей кружки. И именно после этого открытия ведьмак решил присмотреться к менестрелю. Все рассказы и слухи лгали. Лютик изменился, и это было заметно даже с беглого взгляда. Бард стал крепче. Раньше худощавый и юркий теперь он выглядит так, словно какое-то время занимался чисто физическим трудом. Одежда его все такая же яркая, но более открытая и в совокупности с позами казалась даже вызывающей. Вот только все это лишь внешние атрибуты, которые сложно приметить, если видел человек его однажды и давно. Его поведение. Геральту сложно было сопоставить спокойного и расслабленного Лютика, что сидел сейчас перед ним с тем, кто следовал за ним более десятка лет и был во много неловким и наивным. Он не растерял того задорного отношения к жизни, нет, взгляд его все ещё горел, но теперь в нем поселилось что-то чертовское. Что-то, что Геральт не хотел бы, но сравнивал с Йеннифэр. Барду и раньше была присуща самоуверенность, но больше в творческом плане. Сейчас же он пестрил ею. В нем проглядывалась стойкость, стержень. Если раньше жизнь била его за те правила существования, которым он следует, то теперь Геральт мог представить, что Лютик сам способен ударить жизнь и заставить ее с ними считаться. «Он повзрослел», — подумал ведьмак, и чуть было не сказал это вслух, но вовремя опомнился. Лютик был взрослым, когда они расстались после охоты на дракона. Не в сравнении с самим Геральтом, но по человеческим меркам бард был уже давно взрослым. Вот только заметно это стало только теперь. — Как твое Дитя? — спросил Лютик, когда принесшая заказ девушка ушла. — Обучается, — коротко ответил ведьмак, но закатил глаза под выжидающим взглядом менестреля. — Она сильная. Чертовски сильная. И упрямая. Не желает держать в руках ничего, кроме меча. Думает, что знает все лучше всех в свои тринадцать. Невольно Геральт слабо улыбнулся под тихий мягкий смех Лютика. — Знаешь, я даже не удивлен, учитывая, что именно тебе она предназначалась судьбой. Но лучше бы вам заставить ее взяться за книги. Этот мир не выдержит тебя и твоей точной копии в женском облачении. Комфорт. Ведьмак долго пытался подобрать ощущение этой встречи. В итоге остановился на комфорте и приятном удивлении. Он ожидал многого: что бард будет вести себя как ни в чем не бывало и увяжется за ним или, что будет обижаться и показывать это всем своим видом, в ожидании пока Геральт сам к нему не подойдёт. Но тихой посиделки как между старыми друзьями он не ожидал. — А вы… — начал он, кивнув в сторону бардовской компании. — В Оксенфурт. Бардовский фестиваль, — спешно ответил Лютик, не дожидаясь вопроса. Ведьмак понятливо кивнул. — Слышал, ты целиком ушел во все это, — неопределённо пожал он плечами, не зная как толком и объяснить-то эти слухи. — Ты слишком много слышал о том, кого и знать не хотел. Это не было сказано с осуждением. Ни злобы, ни обиды. И улыбка настолько искренняя и насмешливая, что даже Геральт понимал, это не большая чем острота, настолько привычная из уст менестреля. Поразило то, с какой будничностью он произносит это. Пробуждает то, зарытое так глубоко, от которого он сбежал в тот же миг на горе, чувство. Укор совести. Острым клином он вошёл, стоило ведьмаку увидеть лицо Лютика после тех злополучных слов. И в тот же момент он отвернулся, подавляя в себе любой зачаток на сожаления. Проще было слышать удаляющиеся шаги, чем напрямую видеть последствия собственного действия. Заметив его задумчивое мрачное выражение лица, Лютик махнул на него рукой с тихим смешком. — Расслабься, волчара, а то тебя сейчас с дорожным валуном можно спутать. Лучше расскажи, что тебя привело сюда. Какое чудовище на повестке дня? — Леший, — заторможено ответил Геральт, не смея поднять взгляд на барда. — Это который жуткий деревянный и постоянно шастает в компании твоих собратьев? Ведьмак утвердительно промычал. — У-у, — протянул Лютик, откинувшись на стуле и всплеснув руками. — Ты снова вошёл в состояние «Хм». Я-то уж подумал, что мы прошли этот этап. Бард поднялся со своего места и слегка похлопал, словно прибывающего глубоко в себе, Геральта по плечу. — Ещё увидимся, Белый волк. Лютик удалился обратно к своей компании, оставляя ведьмака в одиночестве со своими мыслями и сомнениями. Так и не прикончив до конца принесенную еду, он в скором времени снял комнату и удалился в нее, надеясь хорошенько отдохнуть перед предстоящей работой, но как назло именно сегодня он не смог уснуть, ещё несколько раз за ночь услышав пение Лютика внизу.

***

Это присутствовало между ним и бардом с самого начала. Сперва Геральт решил для себя, что это не более чем ответственность за довольно молодого человека, который по своей глупости увязался за ним. Ответственность, которую он так ненавидел и без того ее было так много в его жизни, что растрачивать ее на Лютика попросту выматывало. Они расходились не один раз, и каждый это было облегчением для ведьмака, когда оставалось заботиться лишь о своей шкуре. Но они сходились вновь, сколько бы долгих месяцев не проходило, и Лютик, словно все это время был ничем не занят, отправлялся с ним. Однажды Геральт заметил, что менестрель становится старше. Это не было открытием, но привыкший к иному постоянному окружению ведьмак совершенно забыл, насколько стремительно это происходит с людьми. И вместе с тем, как юношеские черты лица приобретали выразительность, а тело окончательно сформировалось, Геральт понял, что это уже не ответственность. Симпатия. Стремительно разрастающаяся с каждым днём, что бард проводил рядом. И как назло именно этот период их совместного пути оказался самым долгим. Ведьмак не видел смысла отрицать собственную находку. Не сложно было догадаться, к чему клонят его неоднозначные взгляды, когда разгоряченный выступлениями менестрель падал на стул напротив и расслаблялся. При виде его открытых участков тела Геральт чувствовал себя хищником, что выжидающе наблюдает за своей жертвой, готовый в любой момент неожиданно наброситься. Но вот только хищником он был на цепи, которую сам на себя надел и сказал «нельзя». Открытие собственной реакции на барда побудило его действовать активнее. До того предупреждающий барда, что тому лучше держаться от него подальше, теперь каждый раз едва ли не прогонял его при каждом удобном случае. Йеннифэр должна была стать камнем преткновения между ними. И для самого Лютика, несомненно, стала. Но Геральт чувствовал облегчение, способный каждый раз уйти к ней и сделать все то, что ранее желал сделать с бардом. И пусть чувства к ней во много раз перевешивали, симпатия к Лютику никуда не исчезала. Пока не прошел чертов год, за который Лютик остался лишь приятным воспоминанием о том, как кто-то пытался сделать жизнь ведьмака менее отшельнической. Геральт порой думал, что будет теперь, если он встретит Лютика. Он бы ни за что не ставил на то, что давно забытая симпатия вспыхнет вновь. В те далёкие времена его жизнь состояла из другого. Это был вечный путь, вечная работа и бард мог стать в ней приятным дополнением в особенно тяжёлые дни. Но сейчас ведьмачья жизнь стала сложнее и разнообразнее. Среди дум о воспитании и будущем своего Дитя неожиданности, о чародейке, с которой они фактически стали родителями юной княжны, меж всего этого попросту не нашлось бы места и времени для мыслей и фантазий о плотских утехах со старым спутником. Так было, пока Лютик не сел напротив него. Гордый и раскрепощенный, все такой же открытый и озорной, но больше не наивный. Он стал лучшей копией самого себя. Этот Лютик больше не позволил бы себе следовать за ведьмаком как преданный щенок. Не терпел бы все те помои, что тот раз за разом выливал на него. Он заявлял бы о себе, давал отпор, заставил бы даже такого как Геральт считаться с ним. Это манило. Ещё большая недоступность пробуждала нечто более глубокое, нежели та симпатия и постыдное желание тела, обладатель которого ощущался рядом как ребенок, взятый ведьмаком на попечение. Он хотел Лютика. Его тело и душу. И когда компании внизу затихли, преодолев веселую стадию опьянения, песни менестреля стали мелодичнее. Короткие задорные куплеты сменились протяжными строками. И стоило ему только повысить тональность, Геральт чувствовал, как собственное сердце заходится в бешеном ритме, а по телу пробегают мурашки. «Скоро все это закончится», — успокаивал он себя. Сегодня-завтра Лютик покинет это место, да и сам Геральт уедет в другую сторону, завершив заказы. Они вновь разойдутся на долгое время и если когда-либо встретятся вновь, то встреча эта будет столь же короткой. Скоро все это закончится.

***

«Это было чертовски, блять, плохой идеей», — думал Геральт на протяжении всего пути до деревни. В один из самых ответственных моментов бессонная ночь дала о себе знать. Заказ он выполнил. Но вернулся весь в грязи и крови: своей и чужой. Едва не свалившийся с лошади у самой корчмы. Царапины и волчьи укусы его беспокоили мало, но вот несколько глубоких ран, что располосовали всю спину, доставляли явный дискомфорт. Ведьмак увидел Лютика за одним из столов. Тот был без своей ночной компании, разговаривал о чем-то с местными. Заметив в проходе Геральта, он лишь выгнул бровь, оценивающе осматривая его издалека. «Еще «Чеканную монету» запой, будет совсем как тогда», — подумал Белый волк, но тут же оттеснил от себя эти мысли. Скоро все закончится. Хмурый и раздраженный, подобно жнецу, что разносил своим присутствием саму смерть, Геральт подошёл к заказчику, сидящему в дальней части заведения. Он бросил на стол перед ним костяную маску и опешивший таким появлением мужик непослушной рукой отдал ему мешок монет, ошалело поглядывая на ведьмака. Геральт закрылся в своей комнате и просто сел на кровать, не желая доставлять проблем местному обслуживанию с тем, чтобы отмывать кровавые простыни, если он ляжет. Ему нужно было что-то сделать с ранами, но он просто сидел, в какой-то момент поймав себя на мысли, что уснет прямо сейчас в таком положении. Если бы не стук в дверь спустя всего пару минут. Но даже за такое короткое время его уставшее израненное тело успело затечь и подойти открыть дверь уже казалось подвигом. На пороге стоял Лютик. Не дожидаясь ни вопроса, ни разрешения от удивленного ведьмака, он протиснулся в комнату. — Воду сейчас принесут. Снимай с себя эти ошмётки, — кивнул бард на его броню, которая пострадала едва ли не больше самого ведьмака. — Лютик, — выдохнул Геральт снисходительно и как-то даже по-доброму, прикрывая глаза. — Я могу сам позаботиться о себе. — О, я знаю. А так же знаю, как выглядит эта забота. Будешь сидеть, и зализывать свои раны как животное. Но иногда, Геральт, нужно бывать и человеком. Ведьмак послушно стянул с себя одежду, и Лютик присвистнул, осматривая раны на спине. Но, на удивление, не бросился в привычные расспросы кто и как, и что вообще произошло. Лишь дождался, когда принесут воду и наказал ведьмаку полезть в нее. Не имея ни сил, ни желания перечить, он повиновался. Оставшись в одной рубашке, Лютик по локоть закатал рукава, открывая взору ведьмака крепкие жилистые руки. Которые касались, однако, нежно. Осторожно, особенно вблизи ран. Геральт был привычно напряжён, и бард, видимо, заметив это, слегка размял его плечи. Хватка его стала сильнее. И ведьмаку пришлось призвать все свое самообладание, чтобы блаженно не застонать. Хотелось откинуться назад, не смотря на боль в спине, упереться затылком в живот Лютика, почувствовать его руки на своей шее и лице, крепкие, но вместе с тем мягкие. Открыть глаза и посмотреть на него снизу вверх, увидеть привычную широкую улыбку. Но Геральт послушно сидел и не двигался, целиком отдаваясь в руки менестреля. Невольно он проводил параллели с тем вечером перед приемом Калантэ. Тогда были сумерки, комнату заполнял теплый свет свечей и бардовская болтовня. Как ни крути, но атмосфера тогда целиком предрасполагала исход, о котором Геральт теперь мог только и мечтать. Сейчас же из окна простирался естественный дневной свет, с улицы и на нижних этажах корчмы были слышны голоса, повозки, вне этой комнаты протекала целая жизнь. Но внутри была лишь тишина и тихие всплески воды. И это чувствовалось правильно. Сейчас они не были частью внешнего мира, не были частью той быстротечной жизни. Внутри этой комнаты существовали только Геральт и Лютик. И это было правильно. «Мне никто не нужен», — сказал ведьмак в тот вечер. «Единственный, кто мне нужен рядом, это он», — думал он сейчас. — Что, тоже воспоминания одолевают? — поинтересовался Лютик, приметив задумчивое лицо ведьмака. Геральт вздрогнул от его голоса, совершенно неожиданно раздавшийся в тишине. Такой родной, но такой непривычно спокойный. Прямо сейчас, в данную секунду, он завидовал Йеннифэр. Ведьмак многое бы отдал за один единственный шанс узнать, какие мысли посещают голову барда в этот самый момент. В ответ он лишь утвердительно промычал, и Лютик закатил глаза. — Ну, вот опять! — усмехнулся он, поднимая тяжёлое ведро с такой лёгкостью, словно то весит не больше его лютни. Вылив воду прямо на голову ведьмака, он вновь отошёл поставить его обратно. И Геральт с вожделением наблюдал за его стройной фигурой. Как он снова закатывает непослушные рукава. Каждое его движение, кажущиеся столь простым, вызывало в ведьмаке целую бурю вожделения. «Скоро все это кончится», — старался он убеждать себя самого, пресекая на корню любую реакцию своего тела. Но внезапно явившийся голос откуда-то из самой глубины сознания едва слышно прошептал, тем самым сорвав с ведьмака все цепи. «Я не хочу, чтобы это кончалось». И когда Лютик проходил мимо, ведьмак неожиданно для себя самого поймал того за руку. Тонкое запястье удобно сковывалось большой ладонью. Под пальцами Геральт мог нащупать подскочивший пульс. — Эм, Геральт? — только и успел произнести бард, прежде чем ведьмак потянул его на себя, едва не уронив в воду, если бы Лютик не оперся свободной рукой на его плечо. Это был неторопливый поцелуй. Не такой, которого Геральт ожидал. По крайней мере, от самого себя. Это ни в какое сравнение не шло с той необузданностью, с какой он кидался на чародейку, так, словно они были животными. С Лютиком он был человеком. И бард, к его удивлению, не стоял истуканом, не брыкался в попытках отцепить от себя ведьмака. Он отвечал. Отвечал умело, задавая собственный темп, под который Геральт с радостью подстраивался. Мокрой рукой он провел вдоль его талии, и намокшая ткань тут же начинала прилипать к телу. Геральт пытался притянуть его ближе, даже если тот упадет к нему в воду, он удержит. Но Лютик крепко опирался на него, не давая прогнуть себя ни на сантиметр ниже. Бард шумно выдохнул и опустил голову, отстранившись от него. Геральт услышал, что тот тихо посмеивается и выжидающе взглянул на него. — Знаешь, я ведь был влюблен в тебя тогда. Проделай ты все это в тот вечер, вполне возможно, я бы сдох от счастья в твоих руках. То, с какой лёгкостью он говорил это, поражала. Некогда драматично разглагольствующий о каждом своем прохождении, теперь он с таким будничным весёлым тоном отзывался о том, что любил того, кто выкинул его едва ли не как побитую дворнягу. — А сейчас? — задал ведьмак, интересовавший его сильнее всего вопрос. Даже голос его как-то непонятно вздрогнул. — А сейчас, Геральт, ключевое слово «был». Ведьмак был уязвлен. Они расположились на кровати, где Лютик замазывал его раны одной из ведьмачьих мазей. И вел он себя, как ни в чем не бывало, словно ничего не произошло. Геральт считал себя достаточно взрослым и разумным, чтобы не обижаться на подобное, но гордость его страдала. В отличие от барда, который, как казалось, выглядит даже довольным. Но больше его выбивало из колеи то, как бережно он обходится с его ранами, не забывая и касаться старых шрамов едва ли не любовно. Не так, как это делали работницы борделя или случайные девушки, с интересом, словно увидели что-то необычное. А словно бы с тоской, что они вообще есть. — Твои друзья не будут волноваться, что ты на несколько часов пропал в обществе кровожадного ведьмака? — прервал тишину сам Геральт. — Сомневаюсь, — отозвался Лютик. — Они уехали ещё рано утром. — А ты почему не с ними? — нахмурился ведьмак. — Предпочитаю отправляться в путь в одиночестве. Блять. Последнее, чего хотел Геральт, это чтобы бард перенимал хоть что-то от него самого. Лютик взрослый человек, его предпочтения насчёт путешествий в компании могли поменяться. Но укор совести вновь пробудился, противным голосом протягивая: «Не сложно догадаться из-за кого они поменялись». — Даже не будешь просить в подробностях рассказать, как это было? — неловко поинтересовался Геральт, припоминая, как когда-то бард воспевал его шрамы. — Нет. Знаю, что тебе это всегда в тягость, — отозвался Лютик. — С Ламбертом тебя это не останавливало, — фыркнул ведьмак, и в голосе его звучало нечто, похожее на ревность, от чего Лютик невольно улыбнулся. — Сомневаюсь, что Ламберт был особо против. Он вполне себе имел склонность к контакту. Особенно после второй кружки. Послышалось тихое недовольное бурчание, что развеселило Лютика ещё сильнее. — Как он там, кстати? — как бы невзначай спросил он. — Нормально, — буркнул Геральт в ответ, за что получил слабый щипок в бок. Но не успел он возмутиться, как Лютик вновь стал спокойным. — Куда дальше направишься? Действительно. Куда? У него был ещё один контракт поблизости, и после он планировал и дальше скитаться по городам и поселениям в поисках нескончаемой работы до самой зимы. Но сейчас что-то подсказывало ему, что он должен все исправить. Геральт не жалел. Ни о едином брошенном тогда на горе, да и ранее, барду слове. Он убеждал себя в этом, произносил как мантру каждое утро после того, как выгнал Лютика. Верил в то, что это было правильно. До этого самого момента. Глупо было отрицать, что и тогда бард имел большое значение для ведьмака. Его ответственность, его постыдное желание, его друг. Единственный и верный. Бескорыстно он желал прославить ведьмаков, сделать мир менее жестоким своими балладами, он привносил в жизнь Геральта комфорт и человеческое существование. Взамен он просил лишь истории. И, возможно, более человеческое отношение к себе. Лютик желал быть нужным и полезным. Но все, чем ведьмак смог ему отплатить, это прогнать. Геральту повезло, что даже тогда менестрель духом был сильнее, чем кажется. Он не сломался. Закалился. Лютик изменился и, по мнению Геральта, в лучшую сторону. Но сам факт, что за двадцать лет путешествий с ведьмаком, видя все ужасы и жестокость окружающего мира, единственное, что поспособствовало этому — действия самого Геральта, бил под дых. Все, столь скрупулезно задвинутое в самые отдаленные части сознания выплеснулось целым потоком, что теперь ведьмак готов признать — он жалеет. И вместе с тем явился лишь один план действий. Исправить. Он не может дать Лютику вновь покинуть его. Не сейчас. Так, куда? — Я думал, отправиться, — голос подвёл его, охрипнув окончательно, и он прокашлялся. — Ближе к морю. Утопцев нынче развелось много. Это было неловкое оправдание. И Геральт знал, что Лютик понял это. Но бард лишь понятливо хмыкнул. — Звучит неплохо. — Лютик, я… — начал Геральт, но его прервали. Лютик закончил с его перевязкой и оповестил об этом. Быстро поднялся с кровати, не давая ведьмаку закончить свою мысль, и направился к бадье сполоснуть руки. — Мне бы пригодился там хороший попутчик, — все же предпринял попытку ведьмак. И никак не ожидал, что на его предложение со стороны барда послышится тяжкий выдох. — Не стоит, Геральт, — предупредил Лютик. — Почему? — слегка удивлённо спросил ведьмак. Менестрель повернулся к нему, сложив руки на груди. — Потому что я не хочу. Вот так просто. Без отговорок, без сотни причин. Простое «не хочу» рушит все концепцию и Геральту нечего на это сказать. Спорить? С чем? Один лишь холодный взгляд голубых глаз говорит о том, что бард не шутит, не испытывает его. Это его окончательное слово. Точка. — Я не глупый, Геральт, — вновь подал голос Лютик, и ведьмак посмотрел на него. Он смотрел так внимательно, ожидая хоть какой-нибудь знак, какую-либо смену эмоций, на которую он сможет надавить, все, что угодно, что может послужить толчком к действию. — Я не был глупым и тогда. Я прекрасно понимал, почему из раза в раз ты пытался прогнать меня, оттолкнуть. Знал и о том, что, по крайней мере, до встречи с Йеннифэр, был тебе небезразличен. Не знаю, что изменилось сейчас, из-за чего ты смотришь на меня так, как никогда не смотрел даже на нее. Но мне не трудно догадаться о твоих намерениях. Он слабо, будто бы обессиленно, усмехнулся. Взгляд его поменялся. Все такой же холодный, направленный прямо на ведьмака, но более жестокий, тем не менее, влажный. Тоска. Сожаление. Лютик потратил два десятка лет на то, чтобы следовать за ним. Зная каждую деталь, он все равно выбирал его. Для ведьмака двадцать лет — ничто, для человека — это четверть жизни в самом лучшем случае. — Для тебя это никогда не имело значения, — продолжил Лютик, словно зная, о чем подумал ведьмак. — Человеческий выбор. Ты не знаешь что это такое. Желание, предназначение. Для тебя это является величиной. Ты презираешь судьбу, но даже в моем случае ты просил именно ее спровадить меня куда подальше. Но я ушел сам. Потому что я просто человек и у меня есть выбор, а не очередное «проклятье», с которым мне теперь жить по велению всемогущей судьбы. Ведьмак давал ему выговориться. Не только потому, что ответить ему было нечем, кроме унизительного желания опуститься перед ним на колени, обнять за бедра, уткнувшись ему в живот и просить остаться. Дать ему шанс. Шанс на исправление. Лютик должен был это сделать. Равноценный обмен. Геральт высказал ему все то, что привело их сюда, в этот самый момент. Теперь Лютик должен отплатить ему тем же. И ведьмак выдержит это. Каждое слово, насколько сильно оно бы не било. И самым жутким для Геральта было то, что своим голосом бард не выдавал ни единой эмоции. Он словно зачитывал текст. Но все отражалось на его лице. Злоба, горечь, обида. — Если бы ты встретил меня в тот же момент на склоне горы, я бы пошел за тобой. Злился бы, обижался, но пошел. Потому что я любил тебя, восторгался тобой. Потому что я просто не знал, что делать. Ты и музыка были, каким-никаким, но постоянством в моей жизни. И я вложил в это всего себя. Но я благодарен тебе за то, что ты позволил мне тогда уйти. Пусть первое время было паршиво, но это дало мне время поразмыслить. И для меня все стало гораздо проще, когда я понял одну единственную вещь — я не испытываю к тебе, Геральт, ничего, кроме жалости. Это должно было быть просто тем, что ударит ведьмака сильнее. Геральт хотел верить в это. Он ведь тоже сгоряча наговорил того, что не думал на самом деле. Но слух его улавливал, что сердце Лютика бьётся совершенно спокойно. Бард не жестикулирует, не ходит из стороны в сторону. Просто вываливает все то, что у него копилось эти двадцать лет. И этот холод, это безразличие, они говорили о том, что все это именно то, что Лютик думает. — Ты не подумай, я уважаю твое дело. Это единственное, связанное с тобой, что приводит меня в полнейший восторг. Но сам ты вызываешь лишь жалость, — пожал плечами Лютик. — Я теперь понимаю, почему ты так сильно запечатлелся на Йен. Вы с ней похожи. Любите поговорить о том, какие вы дохрена необычные и как вы от этого страдаете. Какая тяжесть судьбы пала на ваши плечи. Да вот только половине людей, у которых ты берешь заказы, в разы тяжелее. Но им не остаётся ничего другого, как продолжать жить, потому что у них нет той физической возможности, дарованной вам, чтобы бороться. Ты видишь свою жизнь проклятой, я же считаю, что ты сам являешься своим проклятием. Вечно считаешь, что знаешь все лучше всех вокруг. Чертов наставник. Но сам при этом из раза в раз совершаешь ошибки. Сетуешь на судьбу и заходишь на новый круг жалости к самому себе. Не я заставил тебя выбрать право неожиданности, не я заставил тебя загадать блядское желание, и о, постой-ка, я отговаривал тебя от охоты на дракона, стоило появиться твоей ненаглядной. Но ты сделал свой выбор. Не я. Не судьба так повернулась. Это все был ты. Раз за разом ты раскручивал это колесо самоуничтожения и жалости, сетуя на то, как жизнь несправедливо с тобой поступила. И это причина, по которой я просто больше не хочу идти за тобой, Геральт. Я пытался вытащить тебя из этого, но не заметил, как сам стал частью этого. И спасибо тебе, что вовремя выбросил меня. Лютик, не дожидаясь никакой реакции ведьмака, прошел мимо него, бросил короткое «Увидимся» и, забрав с кровати свой дуплет, направился к двери. Но Геральт оказался проворнее. Он перехватил барда за руку и встал позади него, обнимая поперек груди. Лютик пару раз, не прилагая особой силы, дернулся в попытках освободиться из слегка подрагивающих рук ведьмака. — Геральт, отпусти меня, — спокойно попросил. Геральт лишь мотнул головой и глубоко вздохнул, уткнувшись в его затылок. — Нет. Не сейчас. Пожалуйста… — Я все равно уйду. Ведьмак лишь крепче перехватил его. «Сдайся», — хотелось взмолиться. Останься собой, сохрани свою гордость, но сдайся. Один единственный раз. — Позволь мне всё исправить, Лютик. Ответом ему был тихий смешок. — Исправь себя, Геральт. Но ты живёшь дольше меня, должен понимать, что бы ты там не хотел исправить, сам ты не изменишься. — Пожалуйста, — отчаянно просит ведьмак. — Съездим к морю, потом заглянем в Каэр Морхен. Познакомишься с Цири, выпьешь с Ламбертом. Пожалуйста, Лютик. С тобой я не обременен ни проклятием, ни судьбой. Позволь мне сделать первый осознанный выбор и выбрать тебя. Геральт чувствовал, как чужое сердце под его ладонью наконец-то сдается, заходясь в бешеном ритме. — Геральт, — зовёт его Лютик и разворачивается в его руках к нему лицом. Такая знакомая теплота разливается в его глазах, что ведьмак готов на любое условие их совместного пути, которое только выдвинет менестрель. — Мне нужно время. Тебе тоже. Обдумай этой ночью, действительно ли это то, чего ты хочешь. И если завтра на рассвете я буду ждать тебя возле Плотвы, то отправлюсь с тобой, только если ты сам не передумаешь. Если меня не будет, то можешь и не ждать. И в таком случае могу сказать лишь «До встречи». На этот раз Лютик сам поцеловал его. Коротко, словно на прощание. Но даже за такое короткое время Геральт ощутил, как правильно чувствуется тело барда в его руках. Кратко улыбнувшись, Лютик, не говоря больше ни слова, покинул его комнату, оставив ведьмака наедине с ожиданием. Лютик просил его обдумать все, но не сказал, что думать будет так сложно. Нервное ожидание целиком овладело им, мешая сосредоточиться на чем-то ином. Медитации спасали ненадолго. И вновь мучимый бессонницей, Геральт собрал свои вещи и, не выдержав, спустился вниз так немного и не дождавшись первых солнечных лучей. Он поинтересовался у сонного корчмаря, не появлялся ли ещё менестрель. — Маэстро Лютик ушел ещё час назад, милсдарь ведьмак, — ответил тот ему и широко зевнул. Геральту ничего не оставалось, кроме как кивнуть в благодарность и покинуть корчму. Рядом с Плотвой он обнаружил огрызки яблок, которыми так любил ее баловать бард, попутно и сам не забывая пожевать между попытками разговорить несчастную лошадь. Ведьмак огляделся с надеждой, что сейчас Лютик появится откуда-нибудь и бросит что-то вроде «Ты что-то рано». Но даже когда солнце уже взошло, он так и не появился. Плотва боднула выжидающего хозяина в грудь, и лишь тогда Геральт отмер с осознанием того, что Лютик не придет. Не смог. Не поверил. Не сдался. — Да, я знаю, что проебался, девочка, — потрепал он лошадь меж ушей. В последний раз он взглянул на медленно пробуждающуюся деревню и, не обнаружив нигде знакомой фигуры, ведьмак оседлал Плотву и направился в обратную сторону от дороги, ведущей в Оксенфурт.