Красные огоньки

London, United Kingdom Воскресенье, 14 февраля 1988 Мне 6 лет       — Мам… — зову я испуганным, слегка недовольным голосом. — Мам!       Её глаза наконец открываются и теперь сонно смотрят на меня.       — Что случилось? — обеспокоенно спрашивает она, мгновенно сев в кровати и включив ночник.       Я инстинктивно прижимаюсь к ней сильнее и смотрю, как её рука тянется к торшеру, вздыхаю с облегчением, когда полумрак комнаты наконец рассеивается.       — Что такое? — переведя обеспокоенный взгляд на меня, спрашивает мама.       — Скажи ему, чтоб не смотрел на меня, — жалуюсь я, указывая пальцем куда-то в противоположный угол комнаты.       Мама стискивает мое плечо рукой, но ничего не говорит, вглядываясь в темноту коридора.       — Что? О ком ты говоришь? — немного погодя уточняет она.       — Ну вот же! Он стоит и смотрит на меня! — теперь мой пальчик направлен в тёмный дверной проём.       Мамины руки посильнее прижимают меня к себе.       — Там никого нет, тебе просто показалось, — отмахивается мама и снова ложится в кровать.       Я ещё несколько минут пытался доказать ей обратное, но вскоре получил подзатыльник, сдался и, наконец, улёгся.       Эту историю рассказала мне мама, подкрепив свой рассказ выводом, что я её не на шутку напугал тогда. Это был первый раз, когда он пришёл. Мне тогда было шесть, поэтому в силу своего возраста и ещё несформировавшейся психики я не понимал, насколько то, с чем я столкнулся, могло быть опасным. Тогда его приходы были частыми: два или три раза в неделю, бывало и четыре. Когда дом засыпает, спустя некоторое время появляется он. Тогда я понимал это всякий раз, когда в углу моей комнаты загорались красные огоньки, почти неподвижные, однако если всмотреться, можно заметить, что они едва заметно подрагивают, как пламя свечи, если на неё легонько подуть.       Каждый его приход я чувствовал заранее. Весь день, начиная с самого утра, я был сам не свой, иными словами, всё было не так: я не играл с ребятами в садике, почти ничего не ел, не мог нормально спать во время дневного сна — на что воспитательницы непременно жаловались моей маме. Дома это продолжалось, я просто сидел в своей комнате весь вечер и, чаще всего, смотрел в одну точку. Уж и не помню, чем было занято моё детское сознание в те времена, но одно я знаю наверняка — его приход пугал меня до чёртиков.       С наступлением темноты, когда в доме устанавливалась идеальная тишина, нарушаемая лишь изредка проезжающими мимо машинами, я спешил скорее залезть под одеяло и старался как можно реже спускать ноги на пол, вернее, не спускать их вообще. Если мне хотелось пить или в туалет, я терпел до утра, но с возрастом до меня дошло, что стакан воды можно поставить в комнате, а остальные дела сделать заранее.       И стоило мне хоть чуть-чуть задремать, как огоньки тут же возникали в другом конце комнаты, и я просыпался. Этот кошмар длился до того момента, пока я наконец не решился с ним заговорить. Среда, 20 июня 1990 Мне 8 лет       Я лежал в своей постели, слушал размеренное тиканье часов и всё никак не мог заснуть, однако мне отчаянно хотелось сделать это как можно скорее.       Откуда-то извне послышались тихие, но чёткие и уверенные шаги. Его шаги.       Я замер, прислушиваясь. Его ровное дыхание становилось всё ближе и вскоре в углу по традиции загораются две красные точки. В свои восемь с небольшим я уже прекрасно понимал, что это, должно быть, глаза, хотя не был на сто процентов в этом уверен. Как бы я ни всматривался, мне всё никак не удавалось разглядеть его силуэт, а если я бежал к маме, — что случалось теперь довольно часто, — она зажигала для меня ночник, однако его глаза не исчезали полностью, они продолжали наблюдать из полумрака коридора. Единственный вывод, который я смог сделать: он был почти два метра ростом, как мне тогда казалось, однако опережу события и скажу, что это не так.       Он мог стоять часами, уставившись на меня, не моргая, не шевелясь, просто стоять и смотреть. С какой целью — боюсь, это было неизвестно даже самому Богу. За всё время его появлений я ни разу не закричал. Не смог, потому что каждый раз, стоило ему появиться, я впадал в ступор до самого его исчезновения, или до тех пор, пока сам случайно не засну.       Однажды мама проснулась ночью и встала с кровати. Я весь сжался, от мысли, что она сейчас пройдёт мимо него, поэтому не преминул устроить истерику, только бы она никуда не выходила из комнаты. И в дальнейшем, перед тем, как куда-то отлучиться ночью, она оставляла ночник включенным, доказывая, что в углу никого нет.       Огни горят в углу комнаты, не прерываясь ни на секунду. Мы одни: только я и он. Смотрю на него, он — на меня. Так продолжается несколько минут и с каждой из них наша игра в переглядки всё больше начинает смахивать на борьбу, кто кого переглядит или кто сдастся раньше. А сдаться для нас обоих значило по разному: для меня это значило заснуть, для него — исчезнуть.       Набравшись смелости, приподнимаюсь с кровати, опираясь о матрац потными ладонями. Сердце колотится так сильно и громко, что кажется, будто его слышно на всю комнату. Не свожу взгляда с огоньков напротив, продолжая подниматься со всей осторожностью, на какую может быть способен восьмилетний мальчик.       — Ты… кто? — дрожащим голосом шепчу я, наблюдая, как глазки чуть тускнеют.       С противоположной стороны комнаты раздаётся едва слышный смешок.       — Кем ты хочешь, чтобы я был? — я не сразу понимаю, что не так, будто чего-то очень сильно не хватает, но вскоре до меня доходит: почему я не слышу хриплого или хотя бы слегка хрипловатого голоса, походящего, например, скорее на скрежет ржавых петель, чем на членораздельную речь? Почему создаётся ощущение, будто передо мной просто человек?       Тогда, будучи ещё совсем ребёнком, я не был готов к тому, что он спросит о чём-то и, признаться честно, я вообще не был уверен, что он хотя бы заговорит, поэтому на несколько секунд я замолкаю, обдумывая ответ, и не придумав ничего оригинального, отвечаю коротко: не знаю.       Тишина. За окном проезжает автомобиль, и огоньки ненадолго отрываются от меня, смотря куда-то на окно, и не проходит и пяти секунд, как они снова направлены на меня, и клянусь, я был практически, нет, на сто процентов уверен, что они стали ярче. Пускай и на каплю, но определённо стали.       — Почему ты приходишь ко мне? — снова молчание. Ему надоело со мной разговорить?       В этот момент цвет огоньков меняется, теперь они не красные, а синие. Что-то подсказывает, что это плохой знак, и я инстинктивно съёживаюсь, отползая к изголовью и пытаясь унять дрожь в коленях.       — Прости… Прости, если я разозлил тебя, я не хотел, честно… — лепечу я, сжимая руками одеяло до побеления костяшек и одновременно натягивая его на себя, стараясь защититься от неведомой силы, которой разит от этого существа.       Снова смешок, перерастающий на этот раз в хохот. Бросаю обеспокоенный взгляд на дверь, боясь, что он разбудит маму. Его глаза снова краснеют.       — Ничего.       Минуту я напряжённо смотрю на него, боясь заговорить, но вскоре затянувшаяся тишина мне надоедает, и я снова решаюсь задать вопрос.       — Ты… — начинаю я, но запинаюсь на полуслове, не решаясь закончить.       — Ты хочешь спросить, убью ли я тебя? — сердце пропускает удар.       Кажется, сейчас всё решится. Решится, проснусь ли я утром, съем ли на завтрак овсяные хлопья, залитые горячим молоком, помашу ли маме ручкой на прощание…       — Нет, не убью.       Я облегчённо выдыхаю. Это получается громче, чем хотелось, поэтому я снова замолкаю на несколько минут. Понимаю, что начинаю привыкать к его присутствию и даже в какой-то мере расслабляться. Веки медленно тяжелеют.       — А ты теперь всегда будешь ко мне приходить? — спрашиваю я уже более уверенно.       Глаза существа становятся ярче всего на секунду. Я бы не заметил этого, если бы не смотрел на них так пристально.       — Может быть.       Секунда и его нет. Впервые я увидел, как он исчез. Я представлял этот процесс намного интереснее, чем он есть на самом деле: на деле огоньки просто гаснут так же неожиданно, как и загораются.       Порядка получаса ещё лежу и перевариваю увиденное и услышанное, строю самые безумные теории, на какие только способен мой восьмилетний мозг, и продолжаю это занятие до тех пор, пока не засыпаю. Суббота, 12 декабря, 1992 Мне 10 лет       С той ночи прошло два с половиной года, за которые я ни разу больше его не видел. Это, на удивление, расстраивало меня, потому что было ещё столько вопросов, на которые мне требовались ответы. Я винил себя за то, что был слишком навязчив. Ведь он, скорее всего, из-за этого больше не хочет ко мне приходить. Потому что я много болтаю. А он не любит болтать.       Первое время я думал, что он просто занят, ведь у себя на Родине он наверняка крутой, его все любят. Конечно, у него есть дела помимо меня. Но с каждым днём в это верилось всё меньше.       Его новое появление было настолько неожиданным, что я даже не сразу заметил, что он пришёл. Я лежал в своей кровати и всматривался в светящиеся на потолке наклейки, когда кот начал шипеть, смотря куда-то в угол комнаты. Я тут же поднял взгляд, и мой рот приоткрылся от удивления.       Красные огоньки снова горели на том же самом месте, словно не пропадали на два с половиной года.       Я не сразу нахожусь, что сказать. В горле мгновенно пересохло, но последнее, что мне хотелось сейчас сделать — это отвлекаться на какую-то там воду.       И каково же было мое удивление, когда он заговорил первым:       — Вижу, ты совсем меня не ждал, — если бы я не знал его до этого, то мог бы предположить, что он обиделся.       Снова не нахожусь, что ответить. Да и что вообще можно сказать? Начну задавать вопросы — он снова пропадёт, и тогда уже неизвестно, вернётся ли он. А этого мне сейчас хотелось меньше всего, поэтому я просто сказал:       — Привет…       Вот и всё. А чего вы ещё ожидали от десятилетнего ребёнка?       Спустя несколько минут я наконец набрался смелости и спросил:       — Почему ты пропал? — голос предательски сипел, то ли от волнения, то ли от жажды.       Только сейчас я замечаю одну деталь: огоньки потускнели. Совсем чуть-чуть, но потускнели. Ещё один вопрос в копилочку.       — Вижу, ты подрос.       Снова молчу. Разговор не клеится. Это второй наш диалог и снова что-то не так. Наверное, я слишком боюсь. Но я ведь уже почти привык к нему. В чем же дело? Может, это он не хочет со мной говорить? Но ведь он заговорил первым.       — Мне уже десять, мама говорит, что я буду высоким, как папа, — зачем-то говорю я. Наверное, чтобы разрядить обстановку.       — А где твой папа?       — Мама сказала, что он улетел на Марс, чтобы защищать нашу планету от вторжения инопланетян, — с гордостью ответил я, на что в ответ получил лишь смешок. — Почему ты смеёшься? Завидуешь, что твой папа не герой? А может быть, ты и есть тот самый главный злодей, с которым сражается мой папа? И он узнал, что ты здесь и скоро прилетит сюда на звездолете, чтобы спасти нас с мамой?       Сказал все это на одном дыхании, словно бросая ему вызов. Что он скажет на это?       — И ты в это веришь? — смеясь, спросил он.       — Конечно! — обиженно ответил я. — Ведь мой папа — герой. Он обязательно прилетит.       — Как скажешь, парень.       Забегая вперёд, скажу очевидное: ни на какой Марс мой папа не летал. Он погиб в автокатастрофе, когда мне было пять с небольшим. Я тогда плохо понимал, что вообще случилось, но чётко осознавал одно: я никогда больше не увижу своего папу. Как это так? Мой папа больше не придёт? Мы больше не поиграем в прятки, и он не расскажет мне смешные истории? Это просто не могло уложиться в моём детском сознании.       Но больше всего мне было жалко маму. Я видел, как она всё время плакала днём, как делала это по ночам тихо в подушку. Это не могло не сказаться на моей психике определённым образом. Думаю, я уже тогда сформировал в себе страх кого-то потерять.       Красные глаза снова чуть тускнеют, затем пропадают. Спустя несколько минут я проваливаюсь в сон. Четверг, 13 апреля 1995 Мне 13 лет       В течение этих пяти лет его визиты участились. Сейчас он приходит четыре или даже пять раз в неделю вместе привычных двух-трёх. Теперь предчувствие его визита не было таким тревожно-беспокойным, как раньше. Мы, можно сказать, подружились. Из него было трудно вытянуть хоть какую-то информацию, поэтому за прошедшие годы я смог узнать только его имя — Себастьян. Больше мне о нём ничего не известно: ни откуда он; ни кто он; ни сколько ему лет. Зачем он продолжает приходить ко мне я тоже не знал.       Я никому о нём не рассказывал, кроме мамы. В детстве я частенько пугал её своими рассказами о том, что в углу моей комнаты стоит нечто с красными глазами и смотрит на меня. Сейчас же я сохраняю наше с ним "общение" в тайне, потому что знаю, что бывает с теми, кто видит то, чего не видят другие — их сажают в психушку. Я не хотел, чтобы меня забрали люди в белых халатах, поэтому молчал. До одного момента.       В этот день я пришёл в школу с плохим настроением. Меня раздражало абсолютно все вокруг: от цвета стен, до учителей, вечно что-то требующих. Я принял решение ни с кем не разговаривать, пока не захочу. Однако рассказ моего одноклассника заставил меня навострить уши.       — Представляете! Я лежу в своей постели и слышу, как по коридору кто-то крадётся. Это точно не мама и не папа, их шаги я сразу узнаю. А это были чьи-то другие, я точно вам говорю, — повествовал свою историю мальчишка.       Отвлекшись от разрисовывания парты, я повернул голову в его сторону и стал старательно вслушиваться в рассказ, ничего, кроме скептицизма, у меня не вызывающий.       — Потом на кухне загремела посуда! Но я не боялся, потому что, даже если это грабители, мой папа одном ударом их положит.       Одноклассники стали перебивать его, то возражая, то прося продолжения. Я же молча наблюдал за всем этим, закатив глаза так сильно, что стало почти больно. Ну и кто поверит в этот бред? Я точно нет. Мне как никому другому известно, что собой представляет истинная тьма.       Сам того не ожидая, я громко возразил ему, сказав, что он всё выдумал. Естественно, ему это не понравилось. Он уже вставал, собираясь надрать мне зад, когда я сказал, что у меня есть история круче.       И я рассказал им про Себастьяна. Про то, как он приходит ко мне ночью и смотрит на меня немигающим взглядом до тех пор пока я не усну. Большинство одноклассников не поверило мне, а особо впечатлительные сыпали вопросами, на которые я с охотой отвечал. Теперь уже я был в центре внимания, и настроение вмиг улучшилось.       Той же ночью Себастьян снова пришёл ко мне, но в этот раз я ощущал смутную тревогу. Сам себе не мог объяснить, почему. Просто было не по себе. Я думал, что, когда он явится, тревожность пройдёт, но по мере того, как стрелки часов приближались к одиннадцати часам, я не смог не только сомкнуть глаз, но и лечь.        Наконец огоньки загорелись, но, к моему удивлению, не красные, как обычно, а синие. Ярко-синие. Я не был до конца уверен в своей догадке, но предполагал следующее: такой цвет глаз означает, что он злится.       — Вижу, держать язык за зубами ты совсем не умеешь, — проскрипел голос Себастьяна, походящий на скрежет метала.       Я уже знал эту интонацию. Он всегда так говорил, когда его что-то раздражало, однако в этот раз что-то переменилось. Едва ощутимое. Я не мог разглядеть его лица, но готов был поклясться, что его исказила гримаса недовольства.       — Ты злишься из-за того, что я рассказал про тебя одноклассникам? — глухо промямлил я, злясь на себя за дрожащие колени и вспотевшие ладони.       Я хотел не бояться, а чувствовать себя с ним на равных, потому что он приходит и разговаривает со мной не как с ребёнком, а как со взрослым человеком. Мне нравилось чувствовать свою значимость в такие моменты, ощущать себя особенным.       Но сейчас я трясся от страха, как пятилетка, и от этого становилось противно.       — Хотел показаться крутым? — проигнорировав мой вопрос, спрашивает Себастьян.       В его голосе сквозит отвращение, и я почувствовал вину за свой длинный язык. Не найдясь, что ответить, я опустил глаза и тихо заплакал.       — Ноешь, как девчонка. Смотреть тошно. Если хочешь, чтобы я приходил, закрой свой поганый рот и молчи обо мне. Я не давал тебе право рассказывать всем кому ни попадя о моём существовании. Недаром я показываюсь на глаза только тебе. И если это тебе невдомёк, то ты больше никогда меня не увидишь, — выплюнул он.       Я перестал плакать, хотя хотелось. Подавив подкатившие к горлу рыдания, я поднял на него взгляд. Теперь огоньки приобрели небесно-голубой оттенок.       — П-прости, я... я больше так не буду, правда. Только не уходи, — дрожащим голосом пролепетал я, боясь ответа.       К моему облегчению, его глаза вновь приобрели красный оттенок.       — Ладно.       С тех пор я никому больше не рассказывал о своём могучем друге. Вторник, 21 февраля 1997 Мне 15 лет       Наша странная дружба продолжалась. За это время я значительно вытянулся и даже записался на бокс, чтобы поддерживать форму. Мне нравилась идея стройного подтянутого тела, и я всеми силами стремился к этому.       За эти два года я по очереди перестал общаться со всеми своими приятелями. Они не понимали меня так, как это делал Себастьян. Более того, они считали меня странным из-за того, что я закрылся в себе и перестал с ними что-то обсуждать, перестал понимать их шутки. Я просто сидел и слушал, но молчал, тогда как раньше все считали меня душой компании. Я так изменился, поняв со временем, что все они когда-нибудь уйдут из моей жизни, так зачем привязывать себя к ним?       Так у меня не осталось друзей, но меня это совсем не парило, ведь мой главный друг приходил ко мне каждую ночь и слушал мои рассказы о школьных буднях, о моих мечтах и планах.       После того раза мы больше не ссорились. И так продолжалось бы дальше, но в один прекрасный день кое-что случилось.       Это был вечер вторника. Мама ушла к подруге с ночёвкой, зная, что я сам могу о себе позаботиться, и ей не о чем волноваться.       Я, недолго думая, решил пригласить свою девушку Элизабет. Мы встречались уже полгода. Себастьяну она не нравилась, но он не возражал, если я приводил её к себе в гости. Поэтому сейчас я не переживал за его реакцию.       Мы смотрели фильм в гостиной и, как это обычно бывает, к середине перестали обращать внимание на экран и сосредоточились друг на друге. Я снял с Элизабет верх и любовался её грудью, пока она сидела на мне, когда из темноты коридора донёсся знакомый голос:       — Шлюха.       Я повернул голову в сторону звука, сбитый с толку.       — Что такое? — оторвавшись от моей ключицы, поинтересовалась девушка.       Я снова взглянул на неё, делая вид, что всё в порядке, однако мой взгляд говорил об обратном.       — Всё нормально? — её взгляд посерьёзнел.       Я снова вгляделся в темноту, ничего не увидев. И хотел было уже вернуться к начатому, когда на меня воззрились два знакомых огонька.       Теперь они были синие.       — Грязная скотина.       — Чего, блядь? — бросил я в сторону коридора, не выдержав.       — С кем ты разговариваешь? — Элизабет уставилась на меня, как на идиота, убрав волосы вбок.       Я ничего ей не ответил, продолжая пялиться в никуда. Происходящее мне совсем не нравилось. Я не был уверен, что Себастьян сможет навредить Элизабет, но и рисковать не хотел.       — Сиэль, что происходит? — повысила голос девушка и слезла с меня.       Огоньки слегка подрагивали, и я сделал вывод, что это не к добру. Не зная, что делать, я сел на диване и запустил руки в волосы.       — Проститутка.       Я резко повернулся в сторону дверного проёма. Элизабет стала быстро одеваться, говоря, что я странный. Я совсем не слушал её, меня волновала лишь реакция моего друга на происходящее. Почему он злится именно сейчас? Я не один раз приводил свою девушку сюда, и всё было в порядке.       — Ты вообще меня слушаешь?! — толкнув меня в плечо, крикнула Элизабет.       И в этот момент мои розовые очки разбились, но, к счастью, стёклами наружу, потому что Элизабет меня больше вообще не волновала.       Себастьян был прав, когда сказал, что она тоже меня не понимает. Малейшее несоответствие в моём поведении, и она уже кричит на меня и что-то требует. Да кто она такая, чтобы стоять здесь, в моём доме и орать на меня? Так ещё и руки распускать.       Повинуясь какому-то непонятному порыву, я резко встал и влепил ей звонкую пощёчину.       На несколько секунд она застыла как вкопанная, смотря на меня широко раскрытыми глазами и придерживая место ушиба рукой. Затем из её глаз потекли слёзы, а лицо исказила гримаса. Мне было её не жаль. Никто не смеет так ко мне относиться.       — Поделом ей. Она решила, что имеет над тобой власть и поплатилась за это.       — Ты прав, — обратился я к Себастьяну.       Пока Элизабет собирала вещи, я не обращал на неё никакого внимания, заворожённо наблюдая за едва различимым подрагиванием огоньков, которые снова приобрели красный цвет.       — Ты псих! — бросила напоследок девушка, прежде чем скользнуть в темноту аккурат мимо двух алых свечений.       Когда за ней захлопнулась дверь, я заговорил:       — Ты был прав насчёт неё. Она такая же, как и остальные, и никогда не сможет принять меня таким, какой я есть.       — Рад, что ты понял это вовремя. Воскресенье, 9 августа 1998 Мне 16 лет       С тех пор я не пытался завести себе девушку, потому что они все одинаковые: им хорошо с тобой, пока ты для них удобный, но стоит тебе показать истинного себя, как они устраивают скандал, мол, ты ведёшь себя как придурок, лучше бы я тебя никогда не встречала и всё в таком духе. И снова только Себастьян был рядом. Как и всегда. Даже жаль, что я впервые встретил его, когда мне было уже шесть.       Однажды на каникулах я остался один дома, и мать сказала, чтобы я убрался наконец в своей комнате, постирал вещи и навёл порядок во всём доме, чего я, конечно же, не сделал.       Стоило ключу провернуться в замке, как я уже знал, что будет скандал, поэтому даже не удивился, когда мать раскричалась на весь дом, оглядев беспорядок, оставшийся ещё с утра.       Она говорила что я неблагодарный и совсем не ценю то, что она для меня делает, не ценю её саму. Что я неприспособленный, потому что даже убраться не могу. Мне было глубоко плевать на всё это. Она никогда меня не слушала и считала, что знает лучше, знает как правильнее.       Она даже ни разу не пыталась прислушаться ко мне и понять, чего же я хочу на самом деле. Всегда решала за меня, а потом удивлялась, почему я не принимаю её выбор.       Вы скажете, что это переходный возраст, и скоро всё наладится. Нет, здесь кроется нечто более глубокое. Это прослеживалось всегда. Даже в детстве. Когда я просил купить мне шоколадное мороженое, а она покупала фисташковое. Когда я хотел на Рождество робота, а она дарила машинку. Для меня это значило многое тогда, значит и сейчас.       Не дослушав и половины того, что она говорит, я взбежал по ступенькам наверх и закрылся в своей спальне, громко хлопнув дверью. Я слышал, как она что-то кричит из кухни, а потом её шаги по лестнице.       Она остановилась возле моей комнаты и требовала открыть её, но я был непреклонен. Я просто больше не мог терпеть вечные крики и вынос мозга с её стороны!       Поскольку в помещении царила темнота, огоньки снова загорелись в углу. Я почувствовал облегчение, заметив знакомое и уже такое родное свечение.       Он смотрел на меня и словно понимал. И принимал меня. Таким, какой я есть.       — Хочешь, я её заткну? — прозвучал грубоватый голос Себастьяна.       Я медленно поднял голову и уставился на него, пока мать непрестанно колотила в дверь руками и кричала что-то про порку ремнём. Меня этим уже не напугать. Я видел вещи и пострашнее.       Прошло несколько секунд прежде чем до меня дошёл смысл его слов. Я перевёл взгляд в сторону выхода, затем на него и спустя несколько секунд медленно, но отчётливо кивнул.       Сил моих нет больше всё это слушать.       — Тогда открой дверь.       Я встал с пола и поплёлся к дверному проёму. На секунду я замер, держа ручку, но потом подумал: если она позволяет себе нападки в мою сторону, почему я не могу дать ей отпор?       И тогда я провернул защёлку. Мать влетела в комнату, как разъярённая фурия. Не успел я и глазом моргнуть, как из темноты показалась чёрная рука и влепила моей матери хлёсткую пощёчину. Она отшатнулась от меня, как от огня.       Несколько секунд она стояла в ступоре, после чего сделала шаг назад, смотря куда-то перед собой. Когда она вышла, не проронив ни слова, я мигом захлопнул перед её носом дверь.       Теперь она знает, что я под защитой куда более могущественных сил. И ей даже в голову больше не придёт в чём-то меня упрекнуть.       — Спасибо, Себастьян, — на моём лице заиграла лёгкая улыбка.       — Тебе не за что меня благодарить, ты сам делаешь свой выбор. Пятница, 25 декабря 1998 Мне 18 лет.       Десять дней назад мне исполнилось восемнадцать, а значит, теперь я сам вправе распоряжаться своей жизнью. После того случая мать первое время относилась ко мне с осторожностью. Мы не говорили об этом, пока в один прекрасный день она не подошла ко мне и не спросила, почему я ударил её тогда.       Я удивился, ведь не делал этого. Это был Себастьян. Но потом до меня дошло, что она-то его не видит. И он создал иллюзию, что это был я. Да, именно так всё и было.       Подумав несколько секунд, я ответил ей, что она это заслужила. Ей стоило чаще прислушиваться ко мне, но она всегда гнула свою линию. Мать ничего не ответила, и больше мы об этом не говорили. Она наверняка думает, что воспитала плохого человека, но это не так. И скоро ей предстоит в этом убедиться.       Совсем чуть-чуть, и я встану на ноги. Тогда моя занудливая матушка поймёт, что я всегда знал чего хочу и уверенно шёл к своей цели, пока она вставляла мне палки в колёса, пытаясь принимать за меня какие-то решения.       Этим вечером я собирался пойти в клуб и отпраздновать Рождество там. Матери эта затея совсем не понравилась, но могла ли она мне возразить? Нет, подумал я, и уже надевал ботинки, когда она вышла в прихожую со скрещенными руками.       — Опять решил надраться?       Я закатил глаза и посмотрел на неё.       — Мне восемнадцать.       — Ты всё ещё живёшь в моём доме, поэтому, будь добр, соблюдай мои правила, — процедила мать, сверля меня взглядом.       Меня её слова никак не всколыхнули. Я неспеша завязал шнурки и поднялся на ноги.       — Опять ты за своё. Мы уже, кажется, решили, что я взрослый и волен делать то, что захочу.       — Ты никуда не пойдёшь, Сиэль. Я не вчера родилась и знаю, чем ты там будешь заниматься. Как вы это называете? Травка?       Я прыснул себе под нос. Неужели она думает, что занимаюсь такой ерундой? В тех местах, куда я хожу, вовсю продают героин, поэтому такое мелководье, как травка, меня не интересует.       — Что смешного я сказала? — строго спросила мать.       Было забавно наблюдать, как она пытается строить из себя образцовую мамашу, будто это не она вчера привела мужика и трахалась с ним так, что, наверное, соседи слышали.       — Всё, что ты говоришь, — смешно.       Она открыла было рот от изумления, но я не дал ей сказать и слова.       — Плевать я хотел на тебя и твои правила, ясно?       — Я родила выродка, — вскипела мать и набросилась на меня с кулаками.       Я грубо оттолкнул её, собираясь уходить, и тогда она сказала:       — Я больше не хочу видеть тебя в этом доме.       Я видел, как она уходит в тёмную комнату, где горят два ярко-синих огонька. Я знал, что сейчас будет. Знал, чем всё закончится, и поэтому остался понаблюдать.       Свечение погасло, из комнаты раздался истошный крик, глухой удар, звук, с каким тело падает на пол, затем тишина. Его глаза снова были обращены ко мне. Теперь они снова покраснели и горели ярче, чем обычно. Понедельник, 28 декабря 1998       Я находился в холодной комнате для допросов. Сидел за столом, ссутулившись и сложив руки перед собой. На крик прибежала соседка и всё увидела. Она немедленно вызвала полицию, и меня арестовали. Себастьян больше не объявлялся, и я посчитал это предательством. Ведь это он убил её, он оставил её тело валяться на полу гостиной. А в итоге всё повесят на меня. Никому нельзя доверять. Этот мир полон лжи и грязи.       — Рассказывай с самого начала, что произошло той ночью? — стальным, как лезвие ножа, голосом спрашивает детектив, сидя напротив меня.       Второй стоял у противоположной стены со стаканчиком кофе в руках.       Я не нахожу слов для ответа. Что мне им сказать? Мой невидимый друг порешал мою мать, я не при делах? Меня, скорее в дурку упекут, чем поверить.       Сейчас мне отчаянно не хватало таких поддерживающих ярко-красных огоньков. Но здесь светло, откуда ему тут взяться? Однако в те ночи, что я ночевал в карцере, он не появлялся. Струсил? Но он ведь такой могущественный, неужели он станет бояться каких-то копов?       Я вжал голову в плечи и сильнее сцепил руки между собой, чтобы скрыть дрожь. Сука, а я ведь верил ему! Он был единственным, кто всегда был рядом со мной, какие бы неудачи не преследовали меня. Я всегда мог прийти в свою комнату, потушить свет и увидеть спасительное алое свечение в другом конце комнаты, и мне становилось легче. Так где же ты, чёрт возьми, сейчас, Себастьян?!       Я, сам того не ожидая, расплакался. Детективы переглянулись. Кажется, они сделали для себя какие-то заведомо неверные выводы.       Тот, что стоял вдалеке, заговорил, подходя ко мне.       — Послушай, парень, я всё прекрасно понимаю. Переходный возраст, траблы с матерью, которая всегда знает, как лучше и не учитывает твоё мнение. Максимализм, мол, я всё смогу. Но давай говорить начистоту, совершено убийство. В твоём доме. Ты — единственный подозреваемый. Ты расскажешь, как всё было, и мы постараемся тебе помочь.       Помочь.       Я вдруг понял, что отчаянно нуждаюсь в помощи, которой мне так не хватало все эти годы, в той поддержке, которую я не получал от матери, которая слишком много работала, чтобы прокормить нашу семью. Даже от Себастьяна, который всегда держался холодно и отстранённо по отношению ко мне, хоть и был всегда рядом. Я говорил с ним, а он не возражал мне, не воспитывал, как это делала мать.       И вдруг я понял, что остался совсем один во всём мире.       И тогда я всё им рассказал. Среда, 17 марта 1999       Как я и думал, меня положили в психлечебницу. Я здесь уже почти месяц. Себастьян так и не объявлялся. И я скучаю по нему. По родным красным глазам. Он стал для меня практически самым родным, но, как ни парадоксально, именно из-за него я здесь.       Сейчас глубокая ночь. Соседи по палате уже давно спят. Один я всё ещё сижу неподвижно на своей кровати и смотрю в потолок. Не могу заснуть без привычного алого свечения. Под моими глазами пролегли глубокие синяки, но меня это мало волнует. Я сосредоточенно вглядываюсь в темноту. Вот уже несколько месяцев я не чувствую ничего, кроме тоски.       Отчасти я виню Себастьяна за то, что он совершил. Ведь не сотвори он такое, сейчас всё было бы хорошо, однако... Он ведь сделал это ради меня. Всегда убирал из моей жизни ненужных людей, чтобы никто не мог мне навредить. Хоть он и не показывал этого, я чувствовал, что был ему дорог. Я уверен в этом.       От мыслей меня отвлекает какое-то движение у противоположной стены. Я машинально бросаю туда взгляд, и моё сердце замирает.       Две кроваво-красные точки, не отрываясь смотрят прямо на меня.       Широкая улыбка расцветает на моём лице, и я подавляю смех, чтобы не разбудить соседей. Не хочется сейчас всё испортить.       Я медленно встаю с кровати полный решимости подойти к нему и разглядеть, дотронуться. Сделать то, чего никогда не позволял себе раньше. Теперь между нами установилась глубокая связь, разорвать которую не в силах никто.       Я делаю осторожный шаг и замечаю, что огоньки всколыхнулись. Набравшись смелости, я делаю ещё несколько шагов и останавливаюсь в изумлении. Огоньки тоже двигаются навстречу ко мне. Неужели он... тоже готов разорвать все преграды и наконец позволить мне себя коснуться?       В несколько секунд я преодолеваю расстояние между нами, и...       Сердце ухает где-то в груди. На секунду мне кажется, что он снова исчез, прямо у меня под носом. Но тут я замечаю... своё отражение в окне. И два красных свечения в районе собственных глаз.       Словно разряд тока, меня прошибают воспоминания.       Мне шесть лет, я в своей комнате сижу у себя на кровати и говорю с пустотой. Мне очень тоскливо из-за того, что папы больше нет с нами, и, чтобы справиться с одиночеством, я завожу себе воображаемого друга.       Здесь мне пятнадцать. Элизабет жутко меня раздражает, потому что вечно требует от меня внимания и любой конфликт решает криком. Как только ей что-то не нравится, она сразу повышает на меня голос.       Вот мы смотрим фильм, начинаем целоваться, я трогаю её за грудь, но в голове роются совсем другие мысли. Шлюха. Грязная скотина. Проститутка. Неприязнь к ней настолько возрастает, что я спихиваю её с себя и резко сажусь. Она, как и всегда начинает на меня кричать, за что я влепил ей пощёчину.       А вот мне шестнадцать. Мать начала вести себя в точности как Элизабет когда-то. Вечно что-то требует от меня, не слушает, не интересуется мной. Ей плевать, кто я и что я. Главное, чтобы я помогал ей по дому, а всё остальное её не парит. Когда мой гнев нарастает и доходит до точки кипения, я физически даю ей отпор.       Мне восемнадцать. Мы с матерью разругались из-за моего очередного ухода в клуб. Она назвала меня наркоманом и сказала, что родила выродка. Затем она уходит в комнату, я делаю несколько шагов по направлению к ней, хватаю статуэтку, вскидываю руку над головой и обрушаю удар прямо ей на голову. Её бездыханное тело падает. Я опускаюсь на колени и повторяю это несколько раз, слыша, как кровь брызжет из раны во все стороны, заливая ковёр, мебель и меня. Я сделал это, я убил свою мать.       В ужасе я отшатываюсь от окна, хочется вопить, что есть мочи, и я не сдерживаюсь. Кричу во всё горло, затем падаю на колени. В палате зажигается свет, ко мне подбегает медсестра. Спрашивает, что случилось. Прибегают ещё несколько врачей. Меня кладут на кровать, я сопротивляюсь.       Мне что-то вкололи, и я постепенно начинаю проваливаться в забытье. Только... только бы не забыть... только... Только бы... т-только бы не...       Мир вокруг стихает.