Записи на стенах

***

«Утром ты смотрел на меня дольше и внимательнее, я смущён». «Посмотри ещё». «АКУЛА СТАРАЯ ЛЖИВАЯ СУКА» «Ну же, почему ты перестал это делать?» «Мне больно. У меня болят голова, спина, шея и всё, чего касался твой взгляд». «КАП КАП КРУГИ УВЕЛИЧИВАЮТСЯ» «Если это...» Стук. У Македонского выпал оранжевый фломастер из покусанных пальцев. Быстро и нервно оглянувшись, он ловко поднял его и затолкал обратно в рукав. Чтобы не видели. Чтобы не задавали вопросов. Лампы в коридоре перемигивались и скрипуче позвякивали, свистом отдавая в ушах. Македонский шел медленно, словно плыл, пытаясь впитать в себя малахитовый огонь торшера, стоящего возле кресла и разливающего свет по всему коридору. Зелёный цвет. Теперь его любимый. Из комнаты Четвёртой просачивались голоса. Перемешанный салат из криков и шумов, щедро заправленный недовольными перешёптываниями. Македонский подошёл к родной двери с нарисованной маленькой четвёркой и глубоко вздохнул. Не нужно напрягаться, чтобы услышать визги Табаки или беспокойство Курильщика – все эти звуки он успел выучить наизусть, зафиксировать на подкорке мозга, словно набив там татуировки: «Сколько раз тебе повторять: не брал я эту книгу! Спроси кого угодно, хоть Толстого, все подтвердят!» «Не смей привлекать к этом делу детей, ещё и неразумных». «А ты не смей привлекать к этому делу новичков, а тем более Курильщика!» Что произошло на этот раз, догадаться не сложно. Лорд, небось, потерял книгу, которую взял Шакал и забыл, куда дел, но в этом он никогда и ни за что не признается, Курильщик ничего не понимает, а Толстый хочет есть. Чёрт. Пора кормить Толстого. Македонский приоткрыл дверь и зажмурился: неожиданно яркая волна света ударила прямо в привыкшие к темноте глаза, и из них потекли слёзы. Быстро проморгавшись, он спешно достал из прикроватной тумбы целую булку, припрятанную для экстренных ситуаций с Толстым, и в два шага дошёл до манежа, где маленькое голодное создание нетерпеливо агукало и пускало слюни. - Если я всё-таки узнаю, что книгу заныкал ты, Шакал, не удивляйся потом, что всё твое барахло куда-то вдруг испарится, - Лорд сидел на общей кровати, скрестив руки на груди и уставившись в лицо сидевшему напротив Табаки. Глаза Шакала округлились, рот от возмущения открылся: - Минуточку, молодой человек, а вот это уже прямая угроза! Все слышали?! Мне угрожают средь тёмной ночи! Курильщик, Мак, Толстый, вы это слышали?! Македонский слышал. Не в первый, не во второй и даже не в десятый раз. Эту картину они повторяли изо дня в день, менялись только поводы для криков и дни недели. Лорд, всё это время сидевший неподвижно, вдруг демонстративно развернулся, взял свою газету и уставился на страницу с кроссвордами. В коридоре послышались шаги. Дверь открылась. Сфинкс вошёл в комнату по-хозяйски, на ходу снимая пиджак и мельком глянув на состайников. Лорд оживился: - О, Сфинкс, ты как раз вовремя! Вот, слушай, нужно отгадать слово: «Бессовестный человек, взявший чужое и не признающий это». Шесть букв. На «Та» начинается, на «Баки» заканчивается. Кто бы это мог быть? Шакал покраснел и кинул в Лорда подушку. Лорд поймал её и сжал в руках. - Нет, ну вы посмотрите на него, ещё и клевещет! На родного собрата! - А кто просил родного собрата мою книгу брать, а?! Македонский украдкой посмотрел на Сфинкса. Тот стоял возле шкафа, оперевшись о него плечом, и смеялся. Македонский улыбнулся. И понял, что смотрит на Сфинкса дольше приличного. Кажется, Сфинкс тоже это понял. Густо покраснев и резко отвернувшись, Македонский встал и быстрым шагом подошёл к двери. «Это заметили все?»

***

Ночь в Доме наступала и не наступала одновременно. Темнота густым слоем окрашивала комнаты и коридоры в чёрный, притупляла зрение и обостряла слух. Ночью нужно спать, иначе ЭТИ, почуяв бодрствующего, окружат и сведут с ума мерзким шёпотом. ЭТИ говорят о лучшей жизни, о свободе и всеобъемлющем счастье, они приносят с собой прохладу весеннего вечера и свежесть зимы, оставляя мелкие холодные следы на коже. ЭТИ выпьют всё Счастье и унесут с собой Дух. Ночь создана для сна. Он охраняет. По тёмному коридору медленным шагом идёт Македонский. Проводит пальцами по стенам, на минуту вообразив себя Слепым. Македонский не боится ЭТИХ. ИМ нечего у него отобрать. Топ. Топ. Топ. Снова гипнотизирующие шаги, размеренные, чёткие. Дойдя до Перекрёстка, Македонский машинально оглянулся по сторонам и, убедившись в полном одиночестве, углубился в коридор. Без фонарика, без зажигалки, лишь со стучащим сердцем и дрожащими пальцами, он дошёл до заветного уголка и механически достал потрёпанный оранжевый фломастер. Эту стену он успел изучить лучше, чем свою собственную постель, но всё равно продолжал волноваться, приближаясь к ней. Это что-то слишком интимное, слишком своё, и, подходя к стене, Македонский приближался и к Нему, и ладошки потели, и дышать приходилось чаще. «Сколько ещё мне носить это в руках?» «Я готов делать это вечно. Если ты пожелаешь». Македонский дописал последнее слово и поставил крошечную точку. Едва осязаемое тепло прошлось от позвоночника до живота, распространяясь вниз и вверх, заставляя дрожать, как от озноба. Его щёки покраснели, зажгли лёгким пламенем, и Македонский готов был заживо сгореть в нём, рассыпаться в пепел и раствориться – тогда он, невидимый и неслышный, смог бы смотреть на Сфинкса вечно, не пряча глаза под чёлкой, не боясь быть замеченным и разоблачённым. Он стал бы призраком, приведением, персонажем самых странных сказок Табаки; он приходил бы ближе к ночи, а с проблеском сонного солнца исчезал, оставляя после себя чистые полы и вымытые чашки. Каждый раз Луна рождала бы его – и всякий раз по-новому, а рассвет пожирал, ломая невидимые суставы и переламывая кости. Но Македонскому не было бы больно – совсем нет, ведь боль сгорела, осыпавшись прахом. Но он лишь продолжал стоять возле стены, оттягивая рукава бледного свитера, тупо уставившись в пол. Нет, он не призрак. Он всего лишь глупый и трусливый Македонский, ни капли не достойный своей клички. Недостойный Его. Он поднял голову и небрежно вытер колючие слёзы ладонью, а ладонь - о свитер. Отошёл на пару шагов и всмотрелся в записи на стенах, будто увидев их впервые. Его буквы, маленькие и неприметные, вдруг показались Македонскому самыми большими и громкими, кричащими о своих эмоциях, светящимися ярким пламенем. Македонский провёл пальцами по своим нарисованным эмоциям и стёр рукавом первое слово, оставив на стене грязные разводы. Слово, предложение, признание, скоровенная тайна, ещё одно слово - всё это исчезло, превратившись в грязь. «Всё ...щё ... тебя» «... всегда буду ...ить»