Маргаритки

Ласковое летнее солнце с самого утра уже греет, поднимаясь выше и выше над горизонтом. Киллуа стремительно шагает по привычному маршруту, носками кроссовок поднимая с асфальта старую уличную пыль. За недолгое время пребывания в городе именно эту дорогу он накрепко вбил в голову, запомнил как свои пять пальцев. Ещё несколько размашистых шагов - и он сворачивает за угол, в узенький, с обеих сторон окружённый двухэтажными домами переулок. Больше всего в переулке Киллуа привлекала его уютная немноголюдность: стоит только войти - и тебя будто разом отрезает от городского гвалта и суеты. Словно наконец-то чувствуешь себя в безопасности. Он останавливается напротив уже знакомой деревянной двери с незамысловатой вывеской над ней и, мгновение поколебавшись, тянет за украшенную резьбой дверную ручку. И всё-таки, какой чудный цветочный. Маленький магазин ютился в самом укромном уголке переулка, будто старался не привлекать внимания. Сколько бы он сюда ни заходил - всегда внутри пахло лавандой и чаем, только что заваренным ягодным чаем. Нередко Киллуа мельком улавливал еле слышный тонкий аромат миндального печенья - настоящего, хрустящего, орехового и приторно-сладкого. Такого, после которого на губах остаётся липкая сахарная плёнка. Хозяйка лавки, отвлёкшись от книги в потрёпанной обложке, обернулась на скрип двери, и на тонких губах её заиграла тёплая улыбка. - Доброе утро! - он мягко улыбнулся в ответ и протянул руку, в знак приветствия коротко сжав белую ладошку. - Ты сегодня рано, Киллуа, - она окинула беглым взглядом часы. Без четверти десять, - какие-то дела? - Не то, чтобы дела, - помявшись, нехотя протянул он, инстинктивно накручивая на палец непослушно торчащую прядь волос, - не хочу задерживаться, как в прошлый раз. Женщина без возражений кивнула и направилась к стойке с цветами, по дороге мечтательно насвистывая себе под нос незнакомую для него мелодию. Тянулись дни, а Киллуа никак не мог понять, что же ему так нравилось в хозяйке этой ветхой на вид цветочной лавки. Было в ней что-то, такое по-домашнему тёплое и родное, что заставляло его приходить сюда снова и снова, без труда толкая тяжёлую скрипучую дверь. Был это запах печенья или полюбившиеся светло-бежевые стены - он понятия не имел. Просто приходил, а его каждый раз встречали с распростёртыми объятиями. - Сегодня привезли ромашки, - она легонько толкает его в плечо, обращая на себя внимание. От неё пахнет землёй и сладкими фруктовыми духами - наверное, персиковыми, думает Киллуа. - Ты только погляди, какие красивые. Есть ещё тюльпаны, розы… - Они очень красивые, правда, - обрывает её Киллуа, - но я не за этим. - Маргаритки, да? - Киллуа, смутившись, кивает, а она смотрит так по-доброму, так бесхитростно и прозрачно, что, казалось бы, даже стыдиться нечего, - Не скажешь, кому? Каждый день берёшь и ведь молчишь так, словно воды в рот набрал. - Простите уж, - он неловко пожимает плечами, отведя взгляд в сторону, и уже тише добавляет: - но этого я вам сказать не могу. В улыбке на лице женщины мелькает тень понимания.Она без лишних расспросов аккуратно заворачивает пушистые белые цветы, перевязывает тонкой лентой и протягивает ему. Киллуа роется в карманах, кое-как выуживает две купюры и кладёт в руку хозяйки, забирая связанные друг с другом восемь кудрявых маргариток. Махнув свободной рукой на прощание, он закрывает за собой дверь и, разглядывая стелящийся под ногами мощёный тротуар, петляет улочками обратно. Взлетает по лестнице, спотыкаясь и путаясь в собственных ногах, забегает в лифт и, запыхавшись, устало приваливается к стенке. Вот и двухсотый. Выходит, сворачивает направо и шагает дальше, игнорируя бешено стучащее сердце. Цветы в его руках трепещут, вздрагивают от сквозняков в длинных коридорах, щекочут бледную кожу мелкими нежными лепестками. Такие белые-белые, и с жёлтой солнечной серединкой. Он бы сказал, тёплые. Как Гон. Такие же невозможно-яркие и ослепляющие своей улыбчивой красотой, такие же простые и одновременно заполняющие собою все пустоты на свете. Такие же солнечные и добродушные. Гон, стоит ему проснуться, всякий раз недоумевает, откуда на прикроватной тумбочке берутся цветы, заблаговременно поставленные в наполненный водой стакан. Гон любит маргаритки. Киллуа любит Гона. Он бесшумно, так, чтобы никто не расслышал, поворачивает в замке запасной ключ и проскальзывает внутрь комнаты. Руки отчего-то дрожат, а щёки безнадёжно краснеют. Киллуа отдалённо радуется, что зеркал поблизости нет, и подходит к кровати, даже не разуваясь. Смотрит - и сердце болезненно сжимается при виде нахмуренных бровей, и растрепавшихся во сне волос, и перебинтованной руки. Из груди вырывается глубокий вздох - и надо же было так покалечиться. Рёбра будут срастаться ещё месяц, если не дольше, а на щеке, скорее всего, останется шрам. «Вот ведь беспечный дурак», - думает Киллуа, набирая в стакан прохладной воды и ставя его, уже вместе с цветами, на тумбочку. Садится на край кровати, стараясь не разбудить. Вглядывается в чёткие черты лица. Гон что-то бормочет и переворачивается на бок, по-прежнему прижимая к груди подушку. Внутри у Киллуа снова что-то ёкает, и он, не до конца отдавая отчёт своим действиям, касается кончиками пальцев гладкой загорелой щеки, совсем невесомо и так аккуратно-аккуратно. Гон даже на ощупь как маргаритки. - Киллуа? - заспанно, тихо и до жути неразборчиво. Киллуа испуганно отдёргивает руку. - Ш-ш, спи, спи, - нервно тараторит он, рукой непроизвольно поглаживая по волосам, словно успокаивая. - Поспи со мной, Киллуа. Гон сквозь сон дёргает его за край футболки, и он сдаётся. Без помощи рук скинув неприятно давящие кроссовки, Киллуа заваливается рядом, чувствуя, как чужие тёплые руки крепко обнимают его поперёк живота. Чувствует обжигающее шею размеренное дыхание и, погружённый в собственные мысли, проваливается в сон. Киллуа очень любит Гона. Гон снова будет думать о маргаритках на тумбочке.