Тайна падшего ангела

Руины обняли удушающими объятиями покров земли. Здесь пахло пеплом и дымом, болью и горем. В зимнем воздухе ещё дребезжали редкие остатки горелого пепла, что растворялся на ветру, превращаясь в безжизненную пыль, уносимую, наверное, куда-то к Сен-Жерменскому предместью. Жар ещё не сошёл с обгорелых балок и стен, чёрной уродливой гарью облепливая поверхности бывшего северного корпуса Le Meurice. Здесь когда-то был дворец, тут был рай для светской буржуа, здесь были пьяные ночи и комедийные пьесы. А сейчас это лишь голые кости и черепа. Клочки оставшейся жизни и покрывало для умерших душ. Утреннее небо затянуто хмурыми тучами, тяжёлыми и ленивыми, что плачут и плачут по горю людского существования. Им тяжко, им больно и им так страшно. А ещё так ужасно холодно; мороз своими бесформенными руками захватывает меховые шубы облаков, наделяя их снежными слезами и солёными сосульками. Зиме всё равно, зима любит снег и голод, а про людей всегда забывает. Про дрова и камин, про пальто и сапоги, у людей которых совсем нет. Её не заботит мирская суета, она любит небо и на стёклах расписные узоры. Рисует мороз, как последний последователь романтизма в конце XIX века. Сейчас кончается реализм, а Гюстав Курбе так и не заслужил признание. Огненное зарево этой ночью удостоило себя Лувра, оно хотело заменить «Свободу, ведущую народ» — начало Эжена Делакруа, концом, закатом, который никогда не рассветёт. Здесь нет справедливости, здесь нет вольности и свободы — тут гниёт лишь тюрьма и мокрая виселица. Отсюда не сбежать, не спрятаться под мостовой или на Карибах, остаётся только принимать то, что осталось. Руины. Смерть. Несказанные слова. Высокий мужчина в длинном пальто с палериной и цилиндром на голове взирал на остатки пожара, сжимая до предела кулаки, заведённые за спину. Его утончённое и надменное лицо излучало спокойствие и некую раздражительность до тех пор, пока не присмотреться к его глазам. В глазах отражались языки пламени, адские варьирующие фигуры из самого ада и пару насмешливых глаз, что так яро преследовали его пол жизни. Ресницы сгорали в этом огне, обжигались глазницы в этом мысленном тумане, пока заместитель капитана Сюртэ пытался скрыть свой обеспокоенный взгляд. Он так боялся, чёрт побери. Хоть бы, хоть бы он был жив. Пусть он опять напился в каком-то кабаке или отправился на бал к какому-нибудь другу. Но только чтобы не оказался лежать под камнями и обгорелыми потолками. Тао Жаня колотит, его брови напрягаются, когда он смотрит на каждый новый труп, вытащенный из-под завалин, надеясь, чтобы это был не Фэй Ду. Хоть бы не он, только не он, пожалуйста. Тао Жань тяжело выдыхает. Не он, слава богам. Тао Жань снова и снова успокаивает себя повторяющейся в его голове мантрой: его друг жив и здоров, в тепле и накормлен, и совсем не одинок. Он не может оставаться один, его быстрее скосит смерти коса, чем его загривка коснётся морозящий холод одиночества и пустоты. Фэй Ду любит заполненные картины и законченные стихи, он любит Вивальди и Гёте. Но не игры в прятки, где он опять может оказаться единственной душой, заблудшей не в том направлении. Ему нужно спасение и амулет из зубов мифических зверей, что приведут его домой. Он... Он же жив, да? Жив... Конечно жив. Новый труп. Не он. Опять не он. Тао Жань начинает волноваться сильнее, по его лицу, несмотря на сильный мороз, стекает холодный пот прямо к обвязанному вокруг шеи галстуку. Перед глазами расплываются фигуры, нечёткие тени калейдоскопом мелькают туда-сюда, как разбежавшиеся крысы в квартале Сен-Марсо, где всё пропиталось дерьмом и пшивыми ублюдками. Тао Жань верит, что этот мальчишка Фэй Ду уехал в Куртий развлекаться и веселиться и не остался на ночь в Le Meurice, где ночью случился смертоносный пожар, унёсший столько жизней. Гостиница Морис была похожа на дворец, на Версаль, где опочивали Людовик XIV и Мария Антуанетта, с роскошными и просторными комнатами и спец-обслуживанием. Каждая картина на стене и персидский ковёр излучали богатство, которое не заполучить простому люду что бы они не делали. Фэй Ду был одним из представителем высшего класса, одним из владельцев данного заведения, любивший хорошо выпить и сыграть в картишки. Он любил носить чёрный фрак и галстук повязанный бантом, ходить с чёрной тростью и изящными очками с серебряной оправой. Его фамилия была известна многим помещикам и представителям власти, этот мальчишка мог показаться раз — забыть его было уже невозможно. Любил карнавалы и пёстрые маскарады, любил бывать на Верхнем Куртие и пить вино. А Тао Жань был лишь одним из его многочисленных друзей, с которым они как-то пересеклись в процессе совместной деятельности. Но для Фэй Ду это было не просто побочное знакомство — здесь крылась глубокая привязанность и крепкая братская любовь. Для Тао Жаня он был братом, он был частью его жизни даже со своими пристрастиями к Гюставу Курбе и Андрэ Шенье. Он сочетал то, что нельзя было поставить вместе, он любил разнообразие и неординальность. Он вертел эту жизнь как хотел, и Тао Жань никогда ему не препятствовал. На самом деле в глубине души крылось восхищение, обожания, уважение. Этот человек был достоин этого. В стократном размере. Но сейчас было ничего неизвестно о его повороте судьбы, как и эти последние дни, когда Тао Жаня не было в городе. Что с ним? Как он? И где же он? Может, он снова прогуливается в саду Тюильри или на Елисейских полях? Может потерялся или заблудился среди однотиптых домов на окрайне Парижа? А если всё-таки стал один? Один в этом бесконечном людском потоке, где не найти себе ни одного понимающего человека, что даст опору на своё плечо. Совсем... Тао Жань зажмуривает глаза, сдерживая подступающие слёзы, и поднимает голову к плачущему небу. Кажется пошёл снег. Крохотные снежинки касались скул мужчины, оставляя мокрый след от своих холодных «ручек», будто кистью с краской наносили мазки. Писалась картина маслом — раз-два-три... Линия, мазок — и краска слилась в сочетание цветов, образуя капли не то ли оттающего снега, не то ли таких горьких слёз. Тао Жань знаком с драмой, он знаком с Фридрихом Шиллером. Тот как-то говорил: Горе наступившее легче, нежели ожидаемое: нагрянувшему горю есть конец, страх же перед грядущим горем не знает границ. Холодный пот смешался с отрезвляющим снегом; в ресницах запутались снежинки, а губы потрескались от мороза. Он чувствует, что правда близка́, что скоро его ожидание обернётся нескончаемым горем, которое никогда не кончается просто так. Это уже близко, страх скачет сильнее. — Месье Тао Жань! Месье! Тао Жань вздрагивает, видя своих людей, что помогали искать людей после пожара, и его глаза озаряются надеждой. Хоть бы нашли. Живым. — Нашли что-нибудь? Голосу с трудом удаётся выровняться, но охрипшее горло и слезящиеся глаза выдают его тяжёлое состояние. Тао Жань небрежно поправляет кожаные перчатки и смотрит на курсанта перед собой, выжидая. — Номер месье Фэй Ду практически не пострадал, обгорел лишь вход в комнаты, поэтому нам удалось туда попасть. Тао Жань засветился от промелькнувшего луча надежды. — В комнатах не было месье Фэй Ду, мы обыскали всё поблизости, но так и не нашли тела... Тао Жань почувствовал, как с сердца упал неподъёмный груз, тянувший его вниз. Всё хорошо, он точно жив, с ним всё хорошо. — Но... — тут же продолжил курсант, немного замявшись. — Мы узнали, что месье в последнее время часто посещал комнаты на третьем этаже, где следовательно и случился пожар, есть вероятность, что... — Замолчи! Тао Жань всё понял, и у него подкосились ноги. Завалены в этом месте просто чудовищные, под ними захоронены десятки людей, что не смогли выбраться наружу из-за отрезанного выхода потоком жаркого пламяни. И даже неизвестно, когда же спасательная работа закончится и смогут ли вообще после распознать трупы. Если Фэй Ду там... Всё будет кончено. — А ещё, — вытянув вперёд испачканный ежедневник с кожаной обложкой, обтянутой золотистой тесьмой и выглядывающими маленькими лентачками-закладками, курсант понимающе улыбнулся. — В комнатах не осталось никаких личных вещей месье Фэй Ду, кроме этого дневника. Мы нашли его в комнате месье Фэй Ду, было такое ощущение, что его потеряли — лежал он в ращелене между комодом и стеной. Может это поможет узнать о его местоположении или... о последних желаниях. Тао Жань понимает и принимает записную книгу Фэй Ду. В сердце разливается кисель, а он в нём вязнет — настолько тяжело поверить во всё происходящее. Открывать он его не будет, он знает, что Фэй Ду жив и скоро явится. Он в этом уверен. А если нет, этот дневник станет его ключом, его отгадкой о происхождении души дорогого ему друга. ° ° ° Вечер. Метель бушует за окном 1 марта 1886 года, ровно две недели после пожара в гостинице Le Meurice. Тао Жань сидит в кресле; рядом пустая бутылка виски; трёхцветный кот на его коленях. Стрелка часов пробивает пол двенадцатого, замедляя время, будто в снегу заезжий путник увязает. Время не пойдёт, оно остановилось навсегда. На веки. Как и умрёт одинокий путник под тонами снега ближе к земле, где спят под покровом цветы и умершие травы. Его не найдут живым, возможно, лишь тогда, когда снег сойдёт с земель и покажет голубому небу оставшиеся от него кости и череп. Только тогда. Тао Жань уже не помнит, что значит дышать, что значит чувствовать биение своего сердца. Что значит чувствовать родное тепло.

У него не осталось теперь ничего.

Лишь этот кот, да пустой подсигарник. Не осталось ни брата, ни друга. Пожар унёс их с собой — в чистилище Ада. Оставив лишь это послание из двести девяти страниц, исписанных чернилами, пропахших чаем Ристон, про который Фэй Ду так часто говорил. «Как жаль, что этот Джордж Ристон покинул нас так рано, этот чай, отнюдь, лучшее творение британцев». Он мог долго говорить, как приятен зелёный чай на вкус вместе с ягодным парфе. Но сейчас у Тао Жаня не найдётся ни чашечки чая, ни парфе. Лишь дневник, раскрытый на первой странице, с маленьким пятнышком от какого-то ягодного сиропа. Это последнее, что он может сделать для Фэй Ду — узнать его лучше, так, как он не мог этого сделать раньше. — Фэй Ду, надеюсь, ты не будешь против. Он не будет. Он будет благодарен.

«1877 год. 25 мая.

Его глаза были похожи на скрещенные мечи, на ужасные иглы, торчащие из его глазниц, что вот-вот могли пронзить меня и пригвоздить к земле. На нём была жандармейская форма, нелепая фуражка, от него пахло табаком. На его лице не было улыбок, я это видел, я это почувствовал, только взглянув в его острые глаза. Был груб, был высокомерен — я сразу его не взлюбил. Как и он меня. Целиком и полностью. Подставит подножку, порвёт карман — не ответит за своё, а пройдёт мимо. Мы были чем-то похожи, чем-то связаны как не крути. И это пугало, это отвергало — я не хотел делать новых ошибок, не хотел терять близких людей. Поэтому я больше никогда не привяжусь. Никогда не стану кем-то семьёй. Я буду одиноким Робен Гудом, со стрелами и свободой, с развязанными руками и пришитыми крыльями. Чтобы лететь. Далеко-далеко, куда-нибудь в Прагу или Эдинбург. Там в последнее время тихо, не то что в Париже. Здесь революции и войны, здесь несправедливость и дилемма. Я не хочу жить между этим. Хочу иметь что-то большое и чистое, а главное — бескорыстное. То, что славит наше восходящее общество! Единение людей с людьми, основанное на реальном различии между людьми, понятие человеческого рода, перенесённое с неба абстракции на реальную землю — что это такое, как не понятие общества! Тот человек не подходит для прекрасного цветения цветов, для ханами, для листопада розовой сакуры. Его глаза не для этого. Они только для убийств и опорочения честных людей.

1877 год. 6 июля.

Мне нравится Тао Жань. Он словно чистый лист у меня на столе, который я так и не решаюсь исписать чернилами, заглядываясь на его девственную чистоту и красоту. И совсем не хочется этого делать и дальше. Пусть лежит. Он мне не мешает. Тао Жань типичный представитель нашего общества: труженик, бродяга, скучный член рабочего класса. Но что-то в нём есть такое, что отделяет его от всей этой тяжёлой толпы однолицых французов, что каждый день толпятся на бульварах у Сены. Он был как эти причудливые импрессионисты, всюду носящие свои мольберты и кисти. Он похож на Писсарро, я как-то видел его работы, пока варвары не решили разрушить культурное наследие Франции. Немки так себе, я их видал, про мужчин сказать мне нечего. Варвары, что с них взять. Да. Тао Жань был импрессионистом в моих глазах. Он рисовал крупные мазки, писал городские пейзажи и виноград, уделял много времени драпировке, что должна выделить предметы, лежащие на столе. Он мешал краски — масло и акрил, и добавлял капельку чернил, потому что ему казалось, что он не до конца выразил черноту нашего общества. А потом писал и писал, день и ночь, пока на руках не останутся мозоли — настолько он был усерден и трудолюбив. Я им восхищался. Он шёл против людей, он был вольной птицой, которая защищает свои моральные устои и взгляды, но и не препятствует обществу. Он словно кожура под ногами, которая даёт подскользнуться зазнавшимся людям, что вечно смотрят выше носа, совсем забывая, что под ногами может крыться что-то опасное. Глупые слепцы! Он — Тао Жань стал единственным, кто спрашивает у меня: «Всё хорошо? Как тебе спалось?». И это так греет душу. Рождает привязанность, рождает любовь. А я ведь так быстро привязываюсь к чему-то и так быстро устаю.

1877 год. 31 июля.

Сегодня у меня День Рождения. Праздновать совсем не хочется, но Тао Жань решил всё за меня. В моих руках трюфель и тёплые слова поздравления. Я хочу сжать их сильнее, я хочу влиться в них, хочу поглотить. Тао Жань, спасибо тебе... Спасибо за то, что помогаешь встать на ноги и заботишься обо мне. И прости за то, что никогда не смогу сказать тебе это в глаза. Ты единственный. Ты самый главный в моём сердце. Один, кто поздравил меня сегодня и не забыл. Страницы стали мокрые от моих слёз, а чернила расплылись... Хах. Я так счастлив. Счастье, видимо, заключается в досуге...

1878 год. 1 января.

Новый год. А рождество я пропустил, потому что снова плакал. Мне тяжело без родных, мне так одиноко и мне так страшно. Я слышу, как под моей кроватью скребутся демоны из преисподней, они меня зовут к себе погостить на чашечку чая, говорят, что у них есть яблочный пирог с карамелью. Но мне страшно выходить со своего убежища, страшно показаться им на глаза. Вдруг они меня схватят? Вдруг захотят съесть? А я не закричу, не попытаюсь высвободиться... Потому что сил больше нет. Эта жизнь высасывает кровь из моих вен, вырезает артерии и вырывает капилляры. И вот я. Голый кусок мясо. Без души. Без жизни в глазах. Ведь демоны крутят мои глазницы в своих руках, и я ещё улавливаю зрачками свой бездыханный труп у их ног. Они меня захватили, мною кормятся и терзают играми беспомощную душу, что не способна молить даже о пощаде. Повредили трахею, чтобы даже выть не могла. Настолько жестоки. Они убивают. Они кладут плиту на мою могилу, закрывая мне солнечный свет в морозный день и ясное небо. Зимой это редкость, но такая красота. Люблю это небо. Оно чистое и бесконечное, оно нескончаемо, не то что человеческая жизнь, урезанная чернобогом. Вот бы жить так же. Только без страхов и войн. Жить с Тао Жанем, ведь он снова спасает меня от лап этих демонов и прижимает к своей груди, говоря, что всё позади и он со мной. И всегда останется рядом. А потом приходит он. Ло Вэньчжоу. Тот, у кого глаза клинком, тот, у кого запах табака и фуражка на бок. И он смотрел на меня хуже, чем демоны под комодом и в зеркалах. Он давил на меня чем-то, резал ножами, кромсая мои остатки души, что готовы были отправиться к нирване рядом с Тао Жанем. Ло Вэньчжоу. Он стал моим кошмаром, он стал укротителем цербера и защитником Аида. Библия таких не признаёт, она кидает их на обочине рядом с дешёвым кабаком на произвол судьбы и разворачивается спиной. Я был у Святого отца, но не понял ни слова. Смог распознать лишь отрывки непонятных мне фраз: «Бог направит и Бог расскажет». Пусть так, а пока я займусь отечественной классикой. Например, Гюго.

1879 год. 15 апреля.

Ло Вэньчжоу стало слишком много. Слишком много магнитного поля рядом с ним за этот год, притягивающего меня. Я понял, что он напоминает мне Жозефа Прюдомма. Самоуверенный, грязный ублюдок, переполненный пафосом в речах и полной бессмысленностью на самом деле, будто он самый умный человек на земле. Интересно, как я смог запомнить его имя? Наверное, не надолго. Память пустая вещь, неосязаемая, без запаха и ощущений. Она как полицейский: её не дозовёшься, когда нужно. Есть два вида полицейских: Тао Жань и Ло Вэньчжоу. Один доблестный и трудолюбивый служитель, ставивший жизнь обычных людей привыше всего; другой бесстрастный и надменный следователь, которого заботят только интересные преступления и дуэли, на которые его приглашают, наверное, каждые три недели. У него есть револьвер, и ему ничего не страшно. Он не восхищает, он делает хуже.

Он заставляет бояться. А я так этого не люблю.

1879 год. 1 сентября.

Я был на выставке импрессионистов. Я видел работы Ренуара и Дега, ещё там был британец, кажется, его звали Альфред Сислей. «Ранний снег в Лувесьенне» выглядел слишком реалистично, так, как это происходит в мире. Скоро выпадет снег и про его картину уже никто не вспомнит, наверное, кроме меня, ведь эти мазки, смесь красок — белого снега и грязи на дорогах, будут мне напоминать о реальности этого мира, а не о фантазиях, в которые я так часто стал углубляться. Люди любят фантазировать. Представлять, как у них зародилось хорошее семейное дело, море денег и любимые занятия, при которых не нужно утруждать себя в поднятии с постели. Иногда я тоже позволяю себе эту слабость. Я люблю воображать перед сном, думать, как же хорошо было бы съездить в Лондон и услышать Биг-Бенг, встретить там много знакомых, чтобы было не так одиноко. А ещё фантазировать, что вместе со мной Тао Жань и его вечная вежливость и признательность, с которой он обращается со мной. Если честно, то я так не хочу. Хочу, чтобы он мне грубил, кричал, бросал. Чтобы был настоящим, таким, как с Ло Вэньчжоу... Этот ублюдок снова забирает его у меня. И это так больно. Так сильно... Так сильно его ненавижу. А Тао Жаня люблю.

1880 год. 2 мая.

Весна очаровательна. Очаровательна сирень и магнолии, а ещё английский пудинг и чёрный чай с молоком. Я читаю немцев. Я устал от французского, вечного «оui, Monsieur, oui». Я читаю Гёте, чтобы отвлечься, просто смотрю сквозь строки и выписываю хорошие высказывания. «Как жаль, что природа сделала из тебя одного человека: материала в тебе хватило бы и на праведника, и на подлеца». Тао Жань — праведник, Ло Вэньчжоу — подлец. Я посредственное между ними. Крест. Для Бога, и для втыкания в землю в трупы. Я освящённый, и грешный. Святой отец сказал, что существуют падшие ангелы, они без крыльев и божественной силы, и прячутся среди земного люда, в тайне скрывая свои обрубленные резцы. Они хорошие друзья, но заклятые враги. Совсем не переносят одиночество и мглу. Они любят свет, друзей и похвалу. Любят танцевать и петь, любят человеческий род. Только Бог не даёт им жизнь и пишет в книге судьбы им несчастливый путь, где они сожгут свои голые стопы и ресницы в пламени заката. Солнечный огонь рассыпется хороводом, балом на моём теле, в венском вальсе слижет кожу и развяжет сухожилия, забрав к себе в крепкие объятия, где мне суждено превратиться в пепел. Мои крылья вырваны с рождения и похоронены на старом кладбище, где раньше прогуливались призрачные невесты и не смирившиеся с падением своей страны войны. Они глубоко под землёй, скованы стальными цепями и запечатаны святым заклятием. Это моя сила, это моя участь. Они теперь не мои... Не мои... Они принадлежат Богу, как и вся моя плоть и кровь, от кончика волос до точки пят — его картина романтизма — лучшее творение из всех. Создатель создал монстра — он от него и избавился. Он скуп на слова, скуп и на чувства. Бог не милосерден, он садист. А я его пленник. Вечный и одинокий. Лежу на дне подземной темницы, в темноте и холоде — падшие ангелы этого не переносят. В потолке есть окно — там сияет полная луна: такая прекрасная и неуловимая, словно мотылёк, пархающий от одного цветка к другому — прыгает на звёзды, пытается спрятаться за ними. А звёзды — всего лишь крошечные льдинки, снежинки, застывшие во времени и пространстве, как только ангелу оторвали крылья.

Звёзды — единственное, что по праву принадлежит ангелам, даже если они падшие.

На моём столе увядает сирень, чай давно остыл, а звёздная ночь тает в великолепном рассвете, что приносит новый день. Сегодня я признаюсь Тао Жаню, как сильно его люблю.

1880 год. 19 мая.

У меня Шекспир. «Ромео и Джульетта» и его сонеты. Все сонеты о любви, о таком прекрасном чувстве. «...Но сердце ни одной твоей вины Не видит, и с глазами не согласно». Хочу любить, хочу быть счастливым, хочу отрастить свои крылья. Хочу летать. Хочу парить в облаках и около солнца, прямо у звёзд и млечного пути. Хочу по нему пройтись, хочу поймать комету и отправиться туда, где будем только мы вдвоём. Сердце запутанно горем, облито керосином и готово разреветься жутким пламенем, которое пожрёт каждое препятствие на своём пути. Горе, как море — непокорное, глубокое, ледяное. Горе налегает сильнее, если чувствует, что ему поддаются. Шекспир стал моим другом по горю и по любви. Проклятый Ло Вэньчжоу! Я тебя ненавижу! Я ненавижу тебя, ублюдок!!! Ненавижу... Слышишь... Я так сильно тебя ненавижу. Зачем ты так поступил? Тебе было смешно смотреть на такого жалкого, как я? Смотреть своими глазами прямо туда, куда я держу свой замок в самой глубине своей души? Я думал, что в той комнате Тао Жань, что это признание для него... Что все те слова, которые я так тщательно подбирал столько месяцев, сравнивал в книгах и стихах, предписаны лишь его сердцу. Но он... Ло Вэньчжоу, украл их, растоптал и улыбнулся своей вечной мерзкой улыбкой. Ты наслаждаешься моими слезами до сих пор? Помнишь, как я начал так бездумно рыдать, наплевав на этикет и приличия? Тебе же нравится это, ты этого добивался столько лет, а после одним словом вогнал меня в грязь по грудь, откуда я теперь не вылезу никогда. «Смешно». Хаха, смешно? Ублюдок, было правда так смешно, да? Ха-ха-ха-ха-ха... А мне было чертовски больно, блять. Мой крест на груди рассыпался и превратился в крестовое надгробие, под которое так скоро его уложат. А сейчас я покидаю Париж, чтобы приехать лишь на его похороны, дабы возложить «благодарность за всё хорошее» в виде одной проклятой розы, на которую дунул падший ангел. А это, как правило, самое убийственное оружие.

1885 год. 1 октября.

Париж совсем не изменился за эти пять лет: сад Тюильри и гостиница моей семьи, прибрежные бульвары и Эйфеллевая башня, первый снег, как на картине Сислея и хризантемы. Всё осталось прежним, даже красные листья клёнов и колючих акаций. Звёзд, кажется, стало больше, моих слёз — меньше. Мы рассчитались, сыграли партию в шахматы. Если вы жертвуете пешкой, для вас не будет всё конченно, есть большая вероятность, что вы прорвётесь в конце и одержите победу. Я был в Лондоне, где познакомился с творчеством Чарльза Диккенса. С его Оливером Твистом, славным парнем, который совсем не знает о этой жизни. По началу я так и хотел назвать это произведение безвкусным второсортным романом о преступном мире и чудесных спасениях главного героя. А после я был очарован. Твист типичный представитель общества, ни чем не выделяющийся, который тоже пострадал от руки судьбы. Он отказался от богатства, от славы, и стал обычным, счастливым человеком. Хотелось бы стать таким же. Счастливым. Не одиноким. Меня окружали люди. Их было много. Они были разные. Особенно в Австрии. Я научился играть на фортепиано и скрипке, Гайдн и Моцарт стали моими путеводителями, моим ориентиром на дороге музыки эпохи классицизма. Я привёз собой свою скрипку, хочу снова сыграть на ней что-нибудь из Штрауса. Упасть в ночь с мелодией души, разогреться до кульминации и резко утихнуть... словно ключ родника внезапно перестал бить из-под земли, а в небе застыли голуби, что желали прорваться своими крыльями в звёздные пути. Чувствовать мелодию под своими пальцами, как она переливается, плывёт и мчится, убегает от тебя, но потом снова расслабляется под смычком и растворяется в тишине ночи — просто изумительно. Такое невероятное чувство. Музыка помогла мне забыть прошлое, провалиться в памяти и собрать свои опавшие перья с земли, измазав свои ладони в крови. Сейчас демонов больше нет, нет боли и печали. Есть скрипка и клавиши под руками, а ещё чай Ристон, который я привёз с Англии. Его аромат усыпляет, под его паром хочется улыбаться и читать старого Шенье, про которого я давно позабыл. Я любил читать его истории. «...Со взглядом девственным и гвоздием венчан <..>, Обратный держит путь к стадам своим заветным.». Миф про Низийского бога. Так прекрасен был этот человек, так любил людей. Сейчас таких мало. Можно сказать, что их совсем нет. Париж прогнил, и нет совсем настроения съездить даже в Лоншан развееться и повидаться со старыми друзьями. А были у меня друзья? Был Тао Жань... Я скучал, нужно с ним увидеться. А пока октябрьский ветер срывает кленовые листья и вздымает листы исписанной бумаги у меня на столе.

1885 год. 2 октября.

Он обнимал меня, а я обнимал его. Он меня бил, он на меня злился, он меня не прогонял. Я ничего не почувствовал. Мне было так хорошо. Мне было спокойно на душе, на уровне сердца, где вечно гноилось и резалось только при взгляде на него. Он женился, у него всё хорошо и он счастлив. Я правда рад за него. Правда. Такой падший, как я, только испорчу ему жизнь и затащу за собой в могилу под землёй, где живут все порочные души. Тао Жань — свет, солнечный блик на лице, веснушки на носу. Мягкое и теплое, как плед, как мягкий шарф. А я всего лишь сухая веточка, дрожащая на ветру и закрывающая тенью лучи солнца, что стремятся осветить каждую травинку, каждый цветок. Я здесь был лишним. А ещё я встретил Ло Вэньчжоу. Он не изменился. Но я изменился. Как хорошо, что он ничего не рассказал Тао Жаню, что сам проглотил эти слова и не вспомнил, когда наши взгляды пересеклись. Он сразу заметил, что я вырос, поумнел, стал заниматься музыкой. Он будто чувствовал это, знал, что всё так и будет, предсказал ещё пять лет назад, когда я был совсем ребёнком. Его предчувствие мне нравилось, оно было схоже с моей интуицией. То, что чувствовал он, ощущал и я. Мы были похожи. Сейчас мы стали чем-то настолько схожим, чем-то неразделимым вовсе. Это пугало, но я смирился. А ещё я смирился с его взглядом. Только он изменился в Ло Вэньчжоу. Теперь его клинки повернулись остриём прямо к нему, к его зрачкам. Я победил их. Я их напугал.

1885 год. 7 октября.

Я получил приглашение на маскарад. На что-то весёлое, что-то снова напоминающее Париж. Très bien! Хочется выпить и станцевать, а ещё сбежать от калейдоскопа воспоминаний.

1885 год. 8 октября.

Это был лучший вечер за последние годы. Красивые дамы, в пышных платьях и тугих корсетах, мужчины в дорогих смокингах и шляпах. Я так скучал по этим балам. А ещё эти таинственные маски, распаляющие человеческие сердца сказочной загадочностью, эти веера, под которыми прячутся кокетливые улыбки, привлекательные бабочки на шеях мужчин. Мужской пол меня куда более привлекал, чем женский. Высокие мужчины, в парадных смокингах и жилетах, подчёркивающие их фигуру, брюки, расширяющиеся снизу чуть ли не прикрывают каблук туфель, роскошные ремни и пояса, галстуки и цилиндры. А самое главное — маски. Они меня заводят, мне хочется петь и танцевать. А потом все танцуют, когда я стоял у стены и беседовал с каким-то буржуа, который пытался чего-то добиться от меня, а я так и стоял, смотря на развевающиеся платья и наслаждаясь цоканьем каблуков и переливами скрипки. В воздухе пахло шампанским, пахло сладким, а ещё пахло вальсом. Мне не терпелось пригласить какую-нибудь даму на танец, чтобы снова почувствовать эту лёгкость и свои отрощенные крылья, что только в этот момент безопасны для всех. Потому что пархаю на месте, пархаю, как стрекоза. Я поправлял свою маску на лице, собираясь ухватиться за первую попавшуюся даму, как ко мне подошёл один мужчина. Тот самый, который сделал этот вечер самым лучшим. Лицо его было скрыто за маской, а на губах играла лёгкая улыбка, светящаяся звёздами в млечном пути. Такая же, как и у меня. Звёздная. Он улыбался нежно, тепло, и мне становилось не по себе. Ещё никто не смотрел на меня так. Ласково. Любимо. Жадно. Даже Тао Жань. Я не испугался, я решил поддаться обольщению молодого мужчины. Он меня привлёк своей звёздной улыбкой, запахом табака и бисквитного печенья. Незнакомец схватил меня за руку и потащил проч из зала. Я знал его намерения. И был согласен на всё. Он хотел отдельного мира для нас, хотел несколько минут лишь нас двоих, с тихой мелодией приглушенных инструментов в небольшой гостевой комнатке, где мы сможем станцевать. Это не для чужих глаз, а только для звёзд. Мы танцевали и молчали, слушая прерывистое дыхание каждого и наше сердцебиение. Мы сходили с ума, я терял рассудок, вдыхая смутно знакомый запах табака, и такой незнакомый бисквита. Незнакомец не просил снять маски, он просто наслаждался. Наслаждался мной и моим маленьким присутствием. Мне стало дурно. Закружилась голова от сумбура мыслей и забывшихся нот с симфонии Гайдана. Я вспомнил картины Гюстава Курбе, и почувствовал себя грязным и скверным, даже если это искусство. Искусство может быть разным: и пошлым, и страстным, и любовью питать, и призрением. Но в этот момент мне показалось, что натура я сам, а этот незнакомец мой личный художник, что пишет с меня портрет. Начинает с линий тела, ведёт вверх, рисует ключицы и шею, а затем подбородок и губы, пока не доходит до моих глаз. Рисует их долго, каждую крапинку на цветной радужке, отражение на зрачке, блеск ресниц и тонкость бровей. Пишет маслом и акрилом, и, кажется, добавляет чернил. Он заканчивает картину, когда кончается мелодия вальса и наш сказочный танец. Мы смотрели друг на друга через прорезы для глаз, но были так затуманены, что до сих пор стояли вплотную, дрожали от переполняющих чувств. Его голос охрип, и он обратился ко мне по имени. И он его знал. А я его нет. Он ушёл после моего вопроса, напоследок прилаская меня взглядом и отдавая всю галактику моим глазам. Он попросил забыть наш сегодняшний вальс, но это совсем не в моих силах. Это моя память, которая помнит то, что так дорого ей.

1885 год. 29 октября.

Тао Жань попросил помощь в каком-то расследование, доверяя моей интуиции больше, чем себе. Ему нужно было читать больше криминальных романов и меньше ходить на комедии — так играть в полицейского было бы куда проще. Это было легче, чем я думал. Но только физически, вся моя душа прикована свинцовыми цепями от взглядов Ло Вэньчжоу. Мы стали разговаривать больше. Мы стали смотреть друг другу в глаза, и, кажется, я вижу что-то там знакомое, но такое далёкое, будто противоположность звёздного неба. У него в глазах горы и льды, земля и поля. А тот взгляд, что мне мил живёт в космосе, в кометах и газовых шарах. Ло Вэньчжоу больше не смотрит с высока, он предпочитает наклонять голову и смотреть мне сквозь глазницы, сквозь черепную коробку. Ещё чуть-чуть и его дьявольская душа поглотит меня полностью и целиком. И так странно, что я полностью готов.

1885 год. 18 ноября.

Снег выпадает и таит, на улицах грязно — там вымазался холст в смешанной краске осени. Белые лебеди улетели с берегов Сены, потеряв парочку белоснежных перьев у окон моего номера в Le Meurice, где я решил остаться, пока не решусь переехать в новый особняк. Белые птицы были похожи на меня: вроде бы их перья белые, чище неба и облаков, но так легко пачкаются, даже от мелкого дождя. Они пятнаются, их уничтожает эта жизнь. Так прискорбно, так полноправно, чёрт побери. Я любил осень, любил её запах измороси и жёлтых листьев, первого снега и грязи. Это было для меня картиной, шедевром Лувра, лучшим стихотворением и симфонией. Она была прекрасна, как вечерняя песня цикад, как шум прилива в яркий закат. Изумительно. Прямо до души. Я её полюбил сильнее в сегодняшнее утро. Дождь не бывает противным. Он просто хочет, чтобы его заметили и поэтому так нагло прыгает нам на лицо. Я его никогда не отвергаю, всегда подставляюсь под его маленькие ручки, так жаждущие объятий. Я тоже хочу, чтобы меня обнимали. Целовали. Но целуют меня лишь капли ноябрьского дождя и редкие лучи солнца, и то, иногда. Моё сердце жаждет любви, оно желает играть в музыку чувств. Мой пульс давно не бегал дистанцию, а дыхание не делало такой резкий финиш. Хочу на забег, хочу добежать до любви. Прямо как тогда. В ночь маскарада и вальса, с незнакомцем в чёрном фраке и жёлтым галстуке. Я до сих пор помню, как от него пахло. Табаком и бисквитом. Помню его руки на своей талии, его взволнованное дыхание около щеки, его биение сердца за тюремным скелетом, где хранятся сокровенные тайны. Я хотел бы его узнать, хотел бы прочесть хоть строчку в его глубоких глазах. Но мне не позволенно.

Я — падший, он — возвышённый.

Нам не по пути, в разные стороны смерти. Кажется, в этой жизни остался лишь Ло Вэньчжоу. Смешно это признавать, но да, именно он сегодня разбил иллюзию дьявольского мира и помог улететь куда-то к облакам, но пока что не к звёздам. Спасибо ему за первый обмотанный салфеткой кинжал, что впервые меня не порезал. Спасибо тебе, Ло Вэньчжоу. Я оставил свой экипаж и стоял под поцелуями неба, под ласками ветра и дождя, когда он подошёл ко мне со спины. Я думал, что он прячет нож, что у него приготовлен для меня арбалет, но это был всего лишь зонт. Зонт, что отрезал меня от мягких губ, от ледяных объятий пронизывающего ветра. Он меня закрыл от него, отдал пустоту, что так прижилась у меня в позвонках, и начал душить. Душить своим присутствием, взглядом, дыханием. От него пахло табаком... и кофейным бисквитом. Так похоже, о Бог, так сладко. Но я знаю, что это не он, это не этот человек, это всего лишь глупый Ло Вэньчжоу с непонятными мыслями в голове. Что он опять задумал, чего-то добивается? Как тяжко это признать. Но мне стало так тепло, будто я снова весной. Будто рядом со мной тюльпаны и сирень, а ещё Ло Вэньчжоу. Странно, так аморально для этого непростого общества, словно запутавшая бабочка в сети паутины, которая пытается высвободить свои крылья. Она не сможет выбраться, если только ей не помогут. А Ло Вэньчжоу помог бы? Не хочется верить и в это. Но после сегодняшнего могу смело сказать, что да. Он пригласил меня на чашечку чая. Сам. Без шуток и призрения. Мои глаза засияли, когда я смотрел в горячие, словно глинтвейн, глаза. В голове бушует тайфун, там водовороты из мыслей и дум, а ещё там непонятный сумбур. Что происходило в тот момент, я сказать не могу. Ло Вэньчжоу улыбался, улыбался звёздами и игристым вином. Он меня пьянил, он заволакивал в астероидый дождь, под которым я так жалко сокрушаюсь. Умирать совсем не хочется, особенно поддавшись этому Ло Вэньчжоу. Я сильный и верю в себя, но рядом с ним я не могу сказать этих слов даже в голове. Его давление слишком велико, а глаза так тяжелы, что я ни за что не смогу их поднять с себя, если они на меня падут. Что он хочет от меня? Я ничего не могу ему дать. Мы с ним просто пили чай и болтали о какой-то ерунде в таверне в Монмартр, пока дождь совсем не утих. На его губах остался блеск от кофейного перфе, но я так тщательно проигнорировал это и позволил довести себя до приехавшего экипажа. Мы смотрели друг другу в глаза. Немо, без причины, ради своей души. Мне показалось, что он хотел мне что-то сказать, но так и не решился, напоследок одарив меня грустной бессмысленной улыбкой. Он ушёл, разбив тонкую грань моих растопленных чувств, которые так жадно прилипали к его стопам. Я ещё долго смотрел ему вслед, кончиками пальцев ощущая его тепло и в лёгких сохранив его запах. Если человек ко мне добр хоть чуть-чуть и я вижу в его глазах искренность, я привязываюсь сильнее. Я влюбляюсь так быстро и разбиваюсь так долго, пока от моего сердца не остаётся лишь ржавые шестерёнки, которые больше никогда не заведутся вновь. Ло Вэньчжоу, уходи и больше никогда не возвращайся, иначе я влюблюсь. А потом так беспощадно разобью твоё сердце.

1885 год. 25 ноября.

Я вернулся с приёма месье Жирара, после чего сразу получил в руки письмо. Оно оказалось от того, кого я совсем не ждал. Незнакомца с маскарада. В нём говорилось о встрече первого декабря, в саду Тюильри, ровно в полночь. Сердце предательски задребезжало, а любовная нега захватила моё тело от предвкушения. Я с ним увижусь и прочувствую каждое чувство его души. Падшие ангелы иногда тоже могут быть счастливы, но лишь на короткий срок. Большего мне не надо, мне хватит и одной ночи. Даже если меня не будут обнимать и целовать, я открыт для звёзд и свинцовых туч. Я буду ждать эту встречу.

1885 год. 1 декабря.

Я не знаю с чего мне начать эту страницу дневника. Может с погоды за окном, может с завтрака или обеда. А ещё хотелось бы начать с Вивальди и скрипки, которая забыла мои нежные прикосновения. Смычок любит мои пальцы, а я люблю его податливость. Мы созданы друг для друга. На столе стоит ваза с белыми розами, которая так подходит к розовому закату за окном. Они белым маслом выступают за край холста, а ноты на нотном стане пляшут по небу: завитками и полыми овалами, крючковатыми паузами и быстрыми тридцать вторыми. Дирижёр стоит во главе морозного неба, управляя оркестром из тысячи облаков и розовых красок. Песня звучит классическим ансамблем: то под пиано утихают, давая соло скрипкам заиграть в наступающей ночи, то форте набирает звук, подходя к кульминации композиции. Три взмаха руки дирижёра и оркестр замолкает, и слышен лишь отходящий шёпот инструментов и их уставшее дыхание. Песня кончилась, и мне пора продолжать. А мне так не хочется, сердце так сильно болит, а пульс стартовал со скоростью девяносто километров в час. В лёгких зудит, а я совсем не врач, но кажется, у меня любовная аритмия. Ло Вэньчжоу... Ло Вэньчжоу, как ты мог, почему... Почему ты не признался раньше? Почему раньше не сказал, что так сильно в меня влюблён? Ты думал, что я не пойму, посмеюсь и уйду. Я не ты, я бы никогда не ушёл. Не любил, но не оставил. Это ещё хуже, хах? Такой человек. Я узнал его почерк ещё в письме, по букве «A» и «M», они у него особенные, с таинственным завитком, которые я так давно пытаюсь скопировать. Мои карты сложились, а компас привёл к нему, в сад Тюильри, рядом с ивой и прудом. Там ещё плавали лебеди, которые, я думал, улетели. Они остались ждать нас, ждать нашей любви. Велика радость любви, но страдания так велики, что лучше не любить вовсе. Я говорил себе, что больше не влюблюсь, не испытаю эти лживые чувства. Но звёзды всегда были моей слабостью, моей ахиллесовой пятой. Он второй раз мне улыбался так: звёздно, искренне, бескорыстно. В первый раз было на маскараде, когда мы влюблялись сильнее под захватом страсти и музыки. Ло Вэньчжоу не знал своих ошибок, не знал пороков мира и грехов, совершённых им самим, он просто всегда смотрел сквозь лупу, разглядывая пятна крови на убитых людях. Его не заботило его место после смерти, ему хотелось только знать: буду ли я с ним рядом, буду ли лежать по соседству. Ему хотелось оставаться рядом до конца, даже если мой яд василиска впитается в его ткани и органы воздушно-капельным путём. Он бы умер, но лишь у моих ног. Всё это я смог прочитать в его глазах и в прозе, и в стихах. Моё сердце вспомнило наш прошлый танец; сегодня мы решили станцевать русский вальс. Мне было холодно, даже если на мне было меховое пальто, потому что мне казалось, что стоим мы с ним слишком далеко. Мои волосы попадали мне в глаза, они мешали разглядеть его в свете фонарей, меж опадающих лепестков снега с цветника ночного покрывала, и не позволяли подойти ближе, потому что знали: сделать шаг назад я буду не способен. Ло Вэньчжоу и тот незнакомец будто два разных человека, слившиеся в одного. Кофе и ваниль, нежность и страсть, многолетняя любовь и интрижка на одну ночь. Это пугало, я хотел сбежать. Но... Вэньчжоу... Не надо было меня обнимать. Не нужно было прижимать меня к себе и целовать мои губы. Не надо было. Я не хотел влюбляться снова и терять всё в одночасье. Особенно звезду, что принадлежит только падшему ангелу. Ты упал с неба, а я тебя подобрал. Я совершил ошибку и поклал его в карман, унося собой. Я пожалел эту звезду, а после пожалел и сам. Я ощутил, как режутся мои крылья, как они вырастают под его теплотой и готовы поднять нас к небесам, к бесконечности. Как хорошо в объятиях, как приятно. В его руках холодел букет белых роз. Для меня, для этой тайной ночи. Вэньчжоу, я всё не пойму: как долго ты хранил в своём сердце эту любовь? Тебе не было больно видеть, как я ухаживаю на Тао Жанем, как дарю ему цветы и приглашаю на чай? Я понимаю тебя, понимаю. Ты даже узнал какие цветы я люблю и достал их за баснословные деньги. Спасибо тебе. Мы гуляли долго-долго, пока не начало светать и включаться свет в окнах гостиницы. Мы держались за руки, он меня обнимал и озарял ночь звёздами на своих губах. Мне давно не было так хорошо, как в ту ночь. Я ею наслаждался от всей души, наслаждался его близостью и его частотой дыхания. Мы говорили и говорили, смеялись и веселились. Мы были глупыми детьми, что позабыли обо всём на свете, полностью отдавшись игре. Но это была не игра. Это была наша судьба.

1885 год. 5 декабря.

Прошло всего несколько дней, а он пишет мне столько писем, столько ненавязчивых предложений, что мне хватает забыться и погрузиться в его чувства с головой. Я помню строчку из «Венецианского купца», она так подходит к этой иллюзии любви: «...ведь любовь слепа, и тот, кто любит. Не видит сам своих безумств прелестных». Ло Вэньчжоу совсем не такой, каким я знал его раньше. Он любит ореховое печенье и бисквит, животных и прогулки вдоль Сены по мостовой. А ещё он лишился рассудка из-за этого чувства ко мне. У него 3287 писем с признанием, которые он пытался мне отдать каждый день на протяжении девяти лет. От первого дня, когда полюбил и до последнего, когда всё-таки решился признаться на словах. Я давно не плакал так сильно, и то только от одолевшего меня горя, но от счастья — никогда. Ло Вэньчжоу любит меня, а я люблю его. Спасибо Богу за этот миг.

1885 год. 18 декабря.

Мы всегда вместе, мы на свиданиях, мы в полной любви. Я люблю держаться за руки, люблю лежать у него на плече и говорить о Монте-Кристо, сдерживая Вэньчжоу от спойлеров книги. Он прочитал уже давно и лишь посмеивается от моих предположений. Но по глазам я вижу, что всё-таки я прав в своих догадках. В нашей эпохе всё предсказуемо, и всё так легко. Я стал понимать эту жизнь в мельчайших деталях, в пылинках на верхних полках с книгами. Если сдуть пыль — её будто и не было, но память о ней всё равно останется. Я так устаю от этой жизни. Я писал, что моя память — канатный мост — ненадёжная вещь. Я забываю важное, но мелочей, однако, припомню множество. Помню наизусть мелодию из граммофона на шестом этаже в 588 номере; когда шёл снег, а когда дождь; где обычно стоит зонт и лежат мои очки; в какие дни у Вэньчжоу дежурство и где он хранит свой револьвер. Счастья в мелочах, оно повсюду, в каждом кармане и на листке бумаге. Я был импрессионистом, был танцором и музыкантом, предпринимателем и гос-служащим. Но я ни разу не попробовал себя в роли поэта. Гёте писал, что «молодые поэты льют много воды в свои чернила». Недавно я заметил, как плотны мои буквы и как черны их завитки — такие, как у Вэньчжоу — он показал, как это красиво сделать. Я давно стал прозаиком, и пару стихов лежат у меня под оригиналом «Евгения Онегина». Я переключился на русский, Пушкин меня вдохновил красотой своего языка. Он подарил мне любовь к мелочам и сухим листьям под ногами. А ещё раскрыл для меня русскую культуру. Но первым всё же был Достоевский, он мой руководитель по Петербургу. «Знаете, любовь — восхитительный обман, на который человек соглашается по доброй воле». Падшие — несчастны, и тянут за собой других. От них нет лекарства и нет колдовства. Я боюсь, что из-под моего пера вылезут монстры и поглотят то любимое, что у меня есть. Я боюсь породить чудовище, воплощение изгнанного Богом демона, который уничтожит и меня, и Вэньчжоу. Как мне остановить это самовнушение, как сказать себе, что это моё сумасшедшее воображение? Но я начинаю вспоминать слова Святого отца: «Падшие ангелы — это катарсис. И ты сам должен преодолеть это». Мои руки скованы, а крылья взаперти. И я боюсь потерять его из-за своих охмелевших чаяний. Вэньчжоу ведь всегда будет со мной? Рядом, в плену моего сердца. А если посмеет уйти, я убью и его, и себя. Жалеть не буду, буду лишь ждать его рядом с воротами царства смерти. Опять я внушаю себе бред, ведь тот, кто может бросить — сидит перед этим дневником.

1885 год. 25 декабря.

Волшебный день рождества, с музыкой и праздничными огнями, а главное с ним. Он приехал ещё утром, весь при параде, с подарками и трёхцветным котом. Всё это стало моим, в том числе и он. Мы танцевали венский вальс, я играл на скрипке, он — на фортепиано. Он не плохо знает Баха и может играть на тональность выше, не переводя даже дыхания. У нас были апельсины и макароны разных цветов, пару бутылок Dom Pérignon и канеле.

Мы были так сильно влюблены и безумно счастливы.

Трёхцветный кот был похож на меня — сказал мне Вэньчжоу, когда мы вместе выбирали ему имя. Мы назвали его Ло Иго, ему понравилось. За целый вечер Вэньчжоу не оторвал взгляда от моего лица, и я снова и снова понимал, как же сильно я его люблю. На ночь он остался в отеле, в номере 225, на противоположной стороне от моего, ведь сплетни уже начали ходить так давно. Но это не помешает нам любить наши звёзды и десерты на ужин.

1886 год. 1 января.

Сегодня у нас всё случилось. Его любовь горячая, как раскалённое железо, а страсть бурная, как кипящая вода. Я ещё буду долго помнить прикосновения его губ на своей коже, его мягких и нежных рук, любящий и страстный взгляд. Буду помнить переплетения тел и частые вздохи, жар и огонь, искрящиеся между нашими телами. На этот раз он остался в моей постели и я его не прогнал.

1886 год. 28 января.

Когда-то я полюбил одного человека, в то время я был совсем мал, был простодушным ребёнком, который любил серьёзные книги и выставки местных художников. Я любил красоту Парижа и обходил грязные и нелюдимые места бедных районов, чтобы не запачкать свои замшевые туфли. Я смотрел на солнце сквозь пальцы, отвергал его теплоту и ясность. Сейчас же, я жалею, что не могу вернуться в те времена: легкомысленные, простые, заурядные. Где солнце светит для всех, а грязь улиц будто только для меня. Хочу перечитать «Три мушкетёра», снова оказаться в мечтах о героях и злодеях, стать королём и владеть всей Францией. Эти времена были столь прекрасны, что моё сердце заходится незамысловатым трепетом, поёт мелодию души. У меня отросли крылья и я снова взлетел к небу. Только уже к самим звёздам, туда, где прячется мой Вэньчжоу. Там мы с ним на пикнике, на полосатом покрывале у реки, откуда видны созвездия пегаса и геркулеса. У одного есть крылья, у другого сила — вместе они покорят небеса. А мы вдвоём станцуем под последнюю песню в ночном кабаке, до самого рассвета, до самой весны. Пока не зацветет сакура, пока не распустятся цветы. Но сейчас ещё не время, я чувствую, что скоро Бог узнает о нас и всему придёт конец. Нашим объятиям, нашим поцелуям и сказкам. Вэньчжоу, я отравил тебя своим ядом, кажется, разбил твоё сердце и плюнул в лицо. Не прощай меня никогда, отвернись и уйди. Но ты не уходишь и продолжаешь приходить ко мне каждый день и читать мне Шенье, которого я уже знаю наизусть. Ты сказал, что со мной навсегда, до бесконечности. До звёзд. Я не хочу расстраиваться из-за тебя и слушать орган, моя интуиция подсказывает, что Бог совсем близко и моя казнь скоро наступит. Я не хочу, чтобы ты видел мои глаза в этот момент — такие пустые, такие несчастливые. Будь счастлив, Ло Вэньчжоу, я ухожу. Отпусти меня и брось. Ведь я такой непостоянный, и снова бегу к неизвиданному.

1886 год. (Число пропущено).

Тебе нужно было меня отпустить, оттолкнуть и сбежать. Но ты взглянул мне в спину и сказал, так горестно и нежно, что у меня дрогнули глаза и слёзы потекли по моим щекам: «Любовь из сердца бранью не изгонишь...». Ты всё-таки читал Шекспира, но так яро отказывался даже смотреть на обложку его книг. Это ради меня? Во имя нашей любви, Вэньчжоу? Все знали, что я ветренный и распутный молодой человек, в чёрном фраке и с тростью, ищущий каждый день нового и интересного. Я снова покидаю Париж, в этот раз уезжаю в Москву. Я знаю, что скоро наступят тяжёлые времена, поэтому хочу попробовать себя в роли учителя. Буду преподавать французский, а может немецкий — я ещё не думал. А потом думаю обследовать Азию, говорят, там красивые горы и каждую весну цветёт горная вишня. В живую я её ещё ни разу не видел, хотелось бы почувствовать, как же она всё-таки пахнет. Я знаю, что не так сладко, как ты, Вэньчжоу. Я буду тебя помнить, даже если стану забывать, я не забуду. Я тебя отпустил со своих рук, посадил на нужное небо и помахал рукой.

Эти последние слова для тебя.

Вэньчжоу... Я не буду извиняться за это, ты знал, что я падший, а ты — поцелованный Богом. Нам было сужденно отправиться в разные стороны света, в противоположные миры, настолько далеко друг от друга, что мы бы не смогли даже почувствовать наши силы притяжения. Спасибо тебе за зимние ночи, за чай и круассаны, за взаимную любовь. Я отправил Ло Иго к тебе домой, позаботься о нём за меня. А теперь прощай, мой дорогой Вэньчжоу. Фэй Ду. 1886 год. 15 февраля». ° ° ° Следствием уголовного дела национальной полиции Франции Сюртэ установленно, что возгорание в гостинице Le Meurice произошло в номере 225 из-за некомпетентности одного из посетителей, что оставил непотушенную сигарету, в результате чего загорелся пол и после чего огонь перешёл на легко воспламеняемые вещи, что и послужило распространению пламени. Имя виновника было установлено. Ло Вэньчжоу. 5 марта 1853 — 15 февраля 1886. Причина смерти: чрезмерная потеря крови из-за попытки суицида. «Падшему не сужденно снова возвыситься, он может лишь рушить чужие надежды». Фэй Ду больше никогда не возвращался в Париж.

The End.