Добро пожаловать в игру, Гардиена!

Добро пожаловать в игру, Гардиена! Было не больно. Ощущение столкновения с каменным полом понемногу настигало каждую часть тела, прогоняя засевшее там онемение и мороз. Нежный свет ослепил. Потом, проясняя поток мыслей, вспыхнул в мозгу яркой вспышкой Сверхновой кристально-голубого цвета. И затих. Потом ее настигла пустота. Очнувшись от сонного морока, Гарди резко вдыхает прохладный, покалывающий в лёгких воздух. Открывает глаза, встречаясь с темным балдахином и бордовой тканью. Запах пыли и старья. В выгоревшие осколки оконного витража бьёт мерный лунный свет. Она подавляет желание встать и зашторить окно — предательская тюрьма тела не даёт ей шевельнуться. Колючий груз в груди, раздирающий мягкие ткани и ломающий ребра, заталкивает стеклянную крошку в самое сердце. Оно задыхается. Кровью и стеклом. Сегодня ровно в десять пятьдесят три она появилась в зале с Кристаллом. Из ниоткуда. Прямо посреди собрания. Снова. Снова попадает в какую-то очередную неприятность, приключение, где ей начнут вдалбливать их чёртов гуманизм и важность их миссии. Где попросят подставить филейную часть под прямой удар, а потом, поставив в саду красивую статую, сделают гребанной героиней. Ее — да. А остальных? Конечно, когда появляется национальная героиня, ничего не умевшая к началу схватки, и каким-то чудом догадавшаяся в самый последний момент что-то предпринять, ее легко сделать правой и чистой во всех смыслах. Особенно легко это сделать, когда схватка представляла собой встречу нелюбивших себя со времён школы одноклассников. Ну да, ну да… А Вальк так, на шашлык пошел. Да здравствует Гарди! Да здравствует Элдария! Пир на весь мир! Наверное, сейчас та наивная девчонка, ступившая в круг грибов, пришла бы в ужас, если бы узнала, что она же через семь лет будет ненавидеть всю гребанную Элдарию и жалеть, что вообще очнулась. Валькион, и ради чего ты подставился, дурень?! Последний идиот! Черт! Черт! Черт! Гарди могла понять Эзареля. Пожалуй, только Эзареля. Свалить из всей этой кутерьмы было самым логичным и правильным. Преодолевая саму себя, аэнжел встаёт. Ноги неприятно покалывает, ей кажется, что она упадет на холодный пыльный пол. Но нет. Привыкающее к движениям тело отзывается ознобом и едва заметной дрожью. Гарди чертовски сильно хочет выйти на улицу и увидеть низкое осеннее небо. И курить. А что ещё остаётся после всей этой пое… Трубка выскакивает из-под перины ей в узкую ладонь. Хоть что-то о ней, о чем ещё не болтают на углах Штаба. Звеня звеньями ключной цепочки в пальцах, девушка закрывает за собой дверь, пряча трубку и огниво за ворот лёгкой куртки. Мысленно молится, чтобы никого не встретить по пути. На воротах Штаб-квартиры нет стражи. Впрочем, как всегда… Отбивая ботинками ритм шагов по мощенным белым камнем дорожкам, Гардиена подходит к воротам. Здесь есть стража. — Доброй ночи! — голос стражника-обсидиановца прорезает тишину, от чего аэнжел болезненно морщится. — Взаимно, — устало кидает Гарди, подходя поближе, — Выйти можно? Рослый парень в красных доспехах обворожительно ей улыбается, словно бы от безделья поигрывая эфесом меча в ножнах. Показушник… — А тебе куда на ночь глядя?.. О! — он протягивает руку к ней. Чистая, широкая ладонь с мягкой и гладкой кожей касается значка Обсидиана на груди, — Так ты тоже из Обсидиана? А чего это я тебя не видел раньше? — Так я пройду? — Ну, своим можно… Ворота открылись со скрежетом, оставив на утоптанной земле длинную борозду. — Тебе составить компанию? Я Матьё, кстати. — Нет. Спускаясь по стоптанным ступеням на пляж, Гарди чиркает огнивом над трубкой, выбивает искру и, заходясь дымом, закрывает на последней ступени глаза. Шалфей. Табак. И что-то ещё… Что-то яркое, красное, как укол, как толчок. Гарди чувствует под ногами песок. В ушах на автомате звучит разъяренный крик банши. Она закрывает одно ухо ладонью, пытаясь перебить назойливый гул, от которого с самого дна сознания поднимается густая паника, как разбавленная в воде темно-красная краска. В памяти осколками тут же всплывают картины «Великой» битвы. Под ногами песок мокнет от лежащих на нем тел, и пачкает ботинки кровью. Скрипит на зубах. Раньше пляж ее успокаивал, теперь… Дьявол!.. Море кажется закатным, будто бы непонятно откуда взявшееся солнце в нем окрасило все в багрянец и яркое пламя. Багрянец, как кровь подбитых громад кораблей. Гарди знает, что их покрывшиеся полипами и кораллами остовы покоятся на дне безмолвными свидетелями их позорной победы. Гардиене тошно до белой рвоты. В узлах скал она слышит сталь, свист стрел и арбалетных болтов, крики, скрежет зубов, видит яркие отпечатки крови на серых камнях, слышит деревянный скрежет и опускающиеся зелёные макушки деревьев, взрывы, плач и крики банши… Все, словно бы вчера. Открывая глаза, аэнжел только и жалеет, что пришла на пляж. Она больше никогда не примет это место. Поднимаясь на равнину, она пытается оставить за собой всю тяжесть, всю мерзость и все воспоминания. Не получается. Снова не получается. Утром ее водили по обновленному Штабу, встречали старые знакомые, перечисляли случившиеся за семь лет ее отсутствия события. А она только и думала, когда скажут о нем. И на ее вопрос, все ли хорошо с Валькионом, Хуан Хуа в святом удивлении спросила: — Он давно мертв. А что? В тот момент Гардиена была готова придушить свою старую подругу, строющую ей невинные глазки, рассказывающую, что не любит роскошь, хотя сама ходит в золоте, перьях, и декольте по пупок, придушить за ее слепую гуманность, выходящую им всем боком. Просто придушить. Действительно… А что такого? Это ведь она — глупая девчонка, совершенно не осознающая, кто она и что она, — и предатель Лейфтан, который поубивал столько народа, — герои. А Валькион просто очередной неудачник. Действительно… А что? Это ведь не она была слепо влюблена в него. До последнего. Действительно… Сев на камень на перекрестке дорог, Гардиена вытряхивает из трубки пепел. Холодный камень обжигает ноги. Со стороны леса дует колючий ветер, оттуда же слышится смех дриад. Беззаботные… Гарди смотрит на белеющие на фоне ночного неба стены Штаба. Громады отшлифованного камня и витиеватых узоров обсидиановой ковки рвут небо на старые грязные клочки расшитой блёстками ткани. А почему они не встретили врага в безопасности, на стенах, за защитным экраном, почему не обстреливали их оттуда? Вздыхая, девушка роняет голову на ладони. Несомненно, потому что Мико хотела прокатиться на гомункуле в окружении сотни летающих фамильяров. Белоснежка и три гвардии, черт возьми! А вот присутствию Мико Гардиена была бы рада. Где это хвостатое безумие? Почему ее не встретили у Кристалла криками и угрозами посадить в тюрьму? Зачем же изменять традициям? Странно, но отчего-то Гарди жаль, что ее нет рядом. Там, где ей и положено быть — здесь, в Штабе. — Привет. Вкрадчивость холодного голоса настораживает. Аэнжел могла бы поклясться, что не ожидала услышать в этом голосе столько холода и банальной вежливости. Она поднимает голову, встречается с зелёными глазами. Зелёные, как яд. И Гардиена не хочет его принимать. Травитесь сами. — Здесь холодно, — с отстраненной улыбкой Лейфтан предлагает ей свою накидку, — Замёрзнешь. — Не замерзну, — аэнжел смотрит на протянутую ладонь демона. Узкая, с длинными пальцами, с гладкой кожей и крупными суставами. Они молчат и молча друг друга не узнают. Молча перебирают в головах все, что их связывает. Накапливается немало. И что? Он клялся ей в вечной любви, а теперь от него несет только вежливостью воспитанного мамой сыночка. Это и есть его «вечная любовь»? Пожалуй, самая короткая в мире вещь. — Что ты здесь делаешь? — прерывая могильную тишину, девушка от него отворачивается, смотрит на лес. На его прерывающуюся осенней желтизной пляску листьев. — Я знал, что ты будешь здесь, — Лейфтан хочет сесть рядом, но Гарди не уступает места. Хочешь — садись на самый край. Не хочешь — не садись. Ей то что? Лейфтан сконфуженно дёргает щекой, в кровь разбивая губы в шрам натянутой улыбки. Пытается сохранить лицо, сохранить маску. Гардиена — нет. Она честна. — А ты изменилась… — тянет демон, словно бы собирается зачитать смертельный приговор. — Повзрослела, — Гарди соглашается, чувствуя, как по ноге что-то ползет вверх. — Я хотел сказать… Я рад, что ты вернулась. Девушка наконец встречается с ним глазами. И в ее сиреневых Лейфтан замечает удивленную злобу. Осуждение. Неприязнь. И самое страшное чувство. Обиду. Гардиене омерзительно. Омерзительно от этого лицемерия. Омерзительно от статуи в саду. Омерзительно от вкуса воды. Омерзительно от яйца в инкубаторе на ее столе. Омерзительно от бесцеремонно-зеленых глаз Лейфтана. Омерзительно от белых стен Штаба. Омерзительно от всей чертовой Элдарии. И она этого не прячет. Смотри, Лейфтан, смотри. Наслаждайся. — А я не рада, — она тянет слова медленно, певуче. Цедит яд сквозь зубы и сплевывает его в траву. — Гарди… — Лучше бы я была мертвой на постоянной основе. Потому что теперь вы обязательно найдете проблему, которую я, последний аэнжел Гардиена, должна решить. Спасти ваш чёртов мир и быть благодарной за вашу «искреннюю, вечную любовь». — Не говори так. Это и твой мир тоже. — И что он мне дал? Лейфтан молчит, хмурится. — Именно так, — говорит демон, — Именно так наша с тобой раса и исчезла. Именно из-за этих мыслей. — И это мне говорит предатель. Словно получив удар под ребра, Лейфтан делает слабый шаг назад, подносит руки к груди, словно бы пытается оградиться, защититься. Словно бы сама мысль о предательстве настолько пугает его, что великий демон, спаситель побережья Эль, становится беспомощным комком нервов, которым злобная Гарди играет, как мяуликс с клубком ниток. — Гардиена… — А я тут подумала, это ведь все из-за тебя. Ланс один не собрал бы армию, не терроризировал бы Штаб, не напал… — Ты хочешь обвинить во всем меня? — теряя остатки лица, Лейфтан показывает на себя пальцем, — Гарди, я полжизни за тебя отдал! Тебе этого мало?! — А мне твоя жизнь даром не сдалась. Ты мне верни всех тобой убитых. Напрямую или косвенно. Верни мне все то, что ваш чёртов мир у меня забрал. Лейфтан молчит, глядя ей в нескрываемый омут затуманенных обидой глаз. Словно бы запотевшее изнутри стекло. И, качнув головой, уходит. Она стала в его жизни лишь призраком прошлого. Не больше. Гардиена готова отдать все, лишь бы он не вернулся в ее жизнь. Гардиена не видит смысла в прощении и искуплении. Гардиена повзрослела. Как поветрие, как морок, Лейфтан скрывается в ночной тишине. А она осталась одна. Наедине с собственными разочарованием и обидой. И чем дольше затягивалось это единение, тем больше ей хотелось заснуть. Но бессонница, как проклятье, настигала ее. А если и нет, то кошмары и чувство фальшивого падения терзали разум и наносили на мозг витиеватые узоры ожогов. Прохаживаясь по жухлой траве, иногда натыкаясь на узкие звериные тропки, она сама не заметила, как петляющая полоса дороги сменилась ровной тропой, усыпанной галькой. Гарди подняла голову. Каменные изваяния с до безумия равнодушными впадинами глазниц, окружившие ее, пугали. Проходя по кладбищу, она бегло читала высеченные в камне имена. По видимому, убитых в военное время было достаточно, чтобы на новое кладбище перенести и старые гробы. В частности — Мери и Икар. Два ее близких друга. Сменяя звон в ушах, раздался хруст. Отвратительно-громкий, отчётливый, влажный. Дрогнув, Гарди вспомнила, где она его слышала. С таким звуком ломался череп этого несчастного мальчишки. Вместе со звуком пришел запах. Затхлый, грязно-зеленый, тяжёлый гнилостный запах. Запах залежавшегося в комнате тела Икар. На глаза навернулись тяжёлые бусины слез. Обжигая холодные щеки, они скатились вниз, к подбородку. В груди рождалась ледяная пустота, черная дыра, засасывающая в себя все нутро. Стоя между двумя могилами, Гарди подумала, что было бы забавно увидеть здесь и свою. Но вместо этого она нашла третью. Закрывая рот рукой, пытаясь проглотить вырывающийся с отчаянием крик назад, она молча вырывала из земли толстые тела сорняков, срывала с камня въевшийся плющ сбивала комья земли с каменной плиты. — Завсем тебя забросили, да?.. — устало улыбнувшись немеющими губами, она вытерла выступивший на лбу пот, размазала по лицу грязь. И не обратила на это внимания. Сев рядом на сырую землю, Гарди с настоящей нежностью провела по сбитым угловатым буквам. — Вот тебе и друзья, правда? Поднимая голову, она встречается с мириадами рассыпанных в хаотичном порядке звёзд. С рогатым серпом луны, с бесконечной неразгаданной высью неба, с его мрачным холодом и проклятой циничностью к их жизням. Опустив голову, Гарди пытается не представлять, как под ней, в земле, сгнило ее любимое тело: плечи, которые она целовала, глаза, в которые она любовалась, губы, которые она с нежностью кусала, вечно натруженные, стёртые руки, которые поднимали ее над самой землей, широкая спина, которую она обнимала ночами, ступни, на которые она становилась, чтобы казаться выше… Пытается не представлять, как все это съедает земля и черви. Как грязные кости ломаются, а запах, стоящий в изгрызанном и похожем на решето — благодаря червям, — гробу вынести невозможно. Как последняя крупица Валькиона перестает существовать. Медленно, размеренно. И у нее не получается об этом не думать. Ради его рук: широких стертых ладоней, шрамов на пальцах, грубой кожи, какой нет ни у кого во всем чертовой Штабе, она готова умереть ещё раз. Лишь бы они достались ей, а не обитателям почвы. Уткнувшись лбом в колени, Гардиена позволяет себе разреветься. — А я вот, что думаю… — утирая грязной рукой слезу, она стыдится поднять глаза, словно бы он может на нее смотреть, — Ты ведь, идиот, поверил какому-то пророчеству… Будто слова старого маразматика, который ничерта не сделал и нам не давал, могли решить твою судьбу. Зачем? Неужели ты, дурень, думал, что сам не властен над своей жизнью?.. Обида в сердце крепнет, разрывает орган на части. — А мне что делать? Мы ведь ничего твоей смертью и не добились. Ланс жив… И ради чего, а? Я здесь ради чего?! — вспылив, она вскакивает на ноги и кидает первый подвернувшийся камень куда-то вправо; из-за слез все кажется белесым, призрачным, будто в тумане. И она в нем теряется, слышит нереальные звуки, чувствует нереальные запахи. Злоба, отчаяние… Она столько прошла не ради новых испытаний, она столько отдала не ради новых жертв. Она делала это все для того, чтобы никто никогда больше не приносил жертв. А теперь Оракулу угодно, чтобы она снова всех спасла. Иначе почему она здесь? Зачем она очнулась? Почему ее отпустили? Ради чего она должна спасать этот враждебный мир? Что мир этот сделал для нее и чего у нее не забрал? — Пить будешь? Резко обернувшись, за взметнувшимися волосами Гарди видит Невру. Вампир, устало оперевшись о чей-то столб, растегивает кофту, освобождая затянутую в ткань шею. — Не поверишь, шмотье такое неудобное… — сетует теневик, молча протягивая девушке свою флягу. Гарди принимает. Открывая, нюхает. Пахнет алкоголем. — Эльфийское вино? — под ее грязной маской, пропитанной слезами, рождается улыбка. — Эзарель прислал два месяца назад, — Невра не улыбается. На него словно что-то свалилось, что-то придавило и не даёт вздохнуть. И он не держит перед ней лица. Как и Гардиена, он честен. Выпивая, девушка морщится. К горлу, наперерез аккуратному глотку, подступает ком. — Присядем? — вампир первый садится на изгородь, забирает флягу и, делая вид гурмана, пытается напиться. Гарди садится рядом. Невра… Как же ты изменился… К добру ли? — Хм, — обводя взглядом собранные в кучу сорняки, Невра улыбается, — мне теперь стыдно. — Почему? — аэнжел выпивает. — Да я здесь часто бываю. А убраться… Ни разу не убирался. Гарди поднимает на него глаза, встречаясь только с белым бельмом на глазу. Это бельмо западает ей в душу проклятьем. — Понимаешь, — Невра на нее не смотрит, смотрит на свои сцепленные на горлышке фляги пальцы, и одновременно — куда-то в себя, — я ведь… Последний. — В каком смысле? — Ну… Мико уплыла в Нефритовый Край, Эзарель тоже. Валькин… Сама знаешь. А я остался. — Невра… — Хотя они правильно сделали! — вампир резко поднимает голову, смотрит куда-то в сторону и улыбается, — После всего случившегося свалить из этой клоаки — самое логичное. Они молчат. Молча пьют. А когда пойло кончается, они оба смотрят в землю. И им хорошо в этой тишине, им уютно. Гарди пытается вспомнить, каков был Невра раньше. Но образ до того размытый, словно бы глаза ее снова поддернулись пеленой слез. А когда до ее ушей доносится всхлип, она понимает, что это не ее слезы. Обхватив рукой его плечи, аэнжел пытается увидеть в его слепом глазу остатки того Невры, с которым она простилась. — Когда ты появилась, — вампир держит ее за ладонь, импульсивно сжимая ей пальцы и кривя шрам губ, — я сначала так обрадовался, а теперь… Не нужно договаривать. Она знает. Она все знает. Знает, что ее появление не сулит ничего хорошего, что для всех них она давно стала лишь отголоском прошлой жизни. Сама не в восторге. И внезапно Гарди понимает, что Невра — единственная, последняя крупица той Элдарии, которую она полюбила семь лет назад. Последняя… Она тоже — последняя. Эта жизнь, которую не стоило начинать снова, этот мир, вечно забирающий у нее все самое ценное… Это все и яйца выеденного не стоит. А ей придется все спасать. Всех прощать, всех понимать, бегать по Штабу, строить из себя наивную дурочку, учиться новому… Снова. Снова, как в первый раз. Только теперь она прекрасно знает, что не будет счастливого конца. Хотелось бы верить, что где-то рядом она почувствовала одобрительную улыбку погибшего обсидиановца. Или его взгляд… Но это не так. Завершить гребанный эпизод. Стоит начинать следующий?