Взаперти

Тишина поглощала в себя всё вокруг. Можно было сорвать горло криками в пустоту – никто не услышит. А даже если и услышит, никак не отреагирует. Тишина отдавала неприятным звоном в ушах. Первое время казалось, что к этому звону можно привыкнуть, потом он стал невыносим. Оттого, что звона невозможно было избежать, ситуация казалась ещё более патовой. Вскоре всё усугубилось головной болью, безжалостно бьющей по вискам. Руки разодраны до крови, но я всё ещё впиваюсь в кожу ногтями и раздираю её ещё больше. Это помогает отвлекаться от головной боли. По крайней мере, я умудрился убедить себя в этом. Ужасно хочется закурить. Но сигареты спрятаны где-то глубоко в кармане, а я не в состоянии не то, чтобы перестать раздирать себе кожу, я не в состоянии унять дрожь в руках. Всякий раз, когда я разжимаю кисть и приподнимаю запястье, освобождая руку от собственной цепкой хватки, начинается тремор. Он настолько сильный, что я не могу запустить руку в карман, чтобы извлечь из него сигарету. Я не знаю, какая это стадия сумасшествия. Должно быть, последняя. Но таким меня делает это место. Это небольшая – метр на метр, так мне кажется из-за того, то стены давят на меня со всех сторон – коробка, обитая выкрашенным белизной поролоном. В Доме подобное помещение называют Клеткой, но это место казалось мне хуже любой Клетки в Доме. Синяя Клетка казалась просто курортом, по сравнению с этим. Частично сказывалось осознание того, что после пребывания в этой «коробке», я не вернусь в четвёртую, как это обычно бывало после пребывания в Клетке. Я вообще не вернусь в Дом, если меня выпустят отсюда. Ключевое слово «если». Я не знаю, сколько я здесь нахожусь и, как долго меня ещё здесь продержат. Здесь никогда не выключают свет, не давая возможности различить день сейчас или ночь. Хочешь спать – спи при свете. Здесь прежде, чем пустить тебя внутрь, тебя проверяют досконально, раздевая вплоть до трусов. До сих пор не понимаю, каким чудом я умудрился пронести сюда ту жалкую сигарету с зажигалкой, которую прятал в кармане. Должно быть, они знали, что я не смогу ею воспользоваться. На меня ещё не натянули смирительную рубаху, хотя кровавые подтёки на моих руках явно давали понять, что после следующего визита медсестры, я останусь в ней. Медсестра навещает меня примерно раз в день. Она кормит меня с ложечки и сопровождает меня в туалет. На вид очень неприятная женщина. Видно, что её работа не доставляет ей никакого удовольствия. Наверное, ей хорошо платят, только поэтому она ещё не ушла отсюда. На её лице не отражается никаких эмоций. Она с каменным лицом наблюдает за тем, как из меня выворачивается всё то, что она скормила мне минуту назад, и с тем же каменным лицом подтирает мягкий поролоновый пол, который уже успел впитать в себя половину того, что из меня вышло. Её невозмутимость пугает меня, но в её присутствии я отвлекаюсь от собственных мыслей. На какое-то мгновение мне даже кажется, что меня перестало трясти. Но как только дверь за ней со скрипом закрывается, я слышу, как щёлкает замок, и меня вновь поглощает то же состояние. Пару раз я пытался заснуть. Но стоит мне закрыть глаза, передо мной возникает образ моей матери. Она смотрит на меня пристально с отвращением, а потом разражается жутким неприятным смехом. Меня передёргивает. На моих глазах она из милой очаровательной светловолосой красавицы превращается в мерзкое шестилапое чудовище с клешнями, способными разорвать плоть, выудив из неё внутренности. Её глаза ядовито-жёлтого цвета, занимавшие теперь пол лица, скользят по мне хищным взглядом. Чем дольше я не раскрывал глаза, тем страшнее становился её образ. Подсознание ухищрялось над ней, как только могло. И всё это время смех не прекращался. И только этот смех казался мне хуже треклятого звона в ушах. Я резко раскрываю глаза и жадно глотаю ртом спёртый воздух, пропитанный запахом моей рвоты. Упираюсь спиной в стену и медленно раскачиваюсь взад-вперёд. Открываю рот, чтобы закричать, но из меня не выходит никакого звука. Беззвучный крик эмоционально ничем не отличается от обычного крика. Единственно, что ты не слышишь себя. По щекам катятся влажные слёзы. Смех из сна пришёл следом за мной в «коробку». Теперь он заменил звон в ушах. Я хватаюсь за голову, с силой сжимая в ладонях собственные волосы, кое-как сдерживая себя, чтобы не рвать их. Мне становится только хуже. С каждой треклятой минутой, с каждым часом, что я нахожусь здесь, я всё более стремительно теряю самого себя. – Этого ты добиваешься? – Хриплым дрожащим голосом бросаю я в пустоту. Я не узнаю свой голос. Он доносится до меня словно издалека. Он настолько жалок, что заставляет меня скривиться от отвращения. Кажется, я впервые осознал, почему мать смотрит на меня именно так. Я недостоин большего. Калека с психическим расстройством. И не одним. Вся надежда была лишь на красоту, но глядя в зеркало, я вижу, настолько уродлива моя душа, смотрящая на меня с той стороны. Меня никто не услышит. Никто мне не ответит. Здесь я совершенно один. Наедине со своими страхами, мыслями, чувствами, наедине со своей болью. И мне кажется, я уже не в состоянии с этим справиться. Я действительно застряну в этой «коробке» до конца своих дней. Меня выпустят лишь, если решат, что я нормальный. А я был нормальным до того, как попал сюда. Мне становится смешно. И я смеюсь. Нервный истерический смех доносится до моих ушей, и я понимаю, что это конец. Обратного пути уже нет, и не будет. Я смеюсь, а по щекам нескончаемо льются слёзы. Упираюсь затылком в мягкий поролон и закрываю глаза. Думаю, что готов встретиться один на один с чудовищем из моих кошмаров, но вместо матери вижу перед собой до боли знакомую улыбку от уха до уха. Я тут же резко распахиваю глаза, в который раз щурясь от обилия белого цвета. Бегло окидываю взглядом «коробку», словно надеясь выцепить взглядом то, что в ней изменилось. Это была глупая надежда. Я проверил каждый изгиб, каждую трещинку. «Коробка» оставалась прежней. Приступ смеха закончился так же внезапно, так и начался. Поднять руки, чтобы вытереть лицо, не было ни сил, ни желания. Да и вряд ли у меня что-нибудь получилось бы – они всё ещё тряслись. Эта улыбка… я узнаю её из тысячи. И дело было не только в том, что я жил бок о бок с её обладателем более двух лет, нет, эта улыбка была неповторима. И давала надежду. Где ты был раньше, чёртов ублюдок? Я не злюсь на него. Напротив, я даже рад, видеть его, пусть и частично, пусть и не в живую. Пожалуй, именно этого мне здесь и не хватало. Хотя можно ли было предаваться надежде в таком месте, как это? «Коробка» не сулила ничего, кроме тлена и безысходности. «Коробка» казалась местом, из которого нет выхода. Даже если я покажу себя абсолютно здоровым и адекватным. Нет, всё без толку. Я пытался. Первое время я пытался вести себя абсолютно адекватно, вёл вразумительные монологи и даже сидел смирно, самостоятельно выполняя всё то, что мне следовало выполнять. А потом я понял, что им плевать на мою адекватность. Каким бы здоровым я себя не показывал, они не выпустят меня отсюда. Потому что этого не хотела моя мать. Ей было проще запереть меня именно в таком месте, как «коробка», чтобы я раз и навсегда перестал доставлять ей проблем. Всё, что от неё требовалось – это своевременная оплата моего пребывания здесь. За всё то время, что я находился в «коробке», она не навестила меня ни разу. Она не хотела меня ни видеть, ни слушать. Её решение запереть меня здесь было выгодным для неё самой. Что было выгодным для меня – её интересовало в последнюю очередь. Когда ко мне пришло осознание всего происходящего, именно тогда меня переклинило. Мысль о том, что я никогда больше не вернусь в Дом, не увижу своих сотайников – пугала меня больше всего. Всё усугубилось, когда я понял, что не могу вспомнить лицо Сфинкса, – я утешал себя тёплыми воспоминаниями о времени, проведённом в стае, - потом я забыл кличку скромного тихого услужливого мальчика, чьё лицо было сплошь усыпано веснушками, забыл, как режет слух отвратительный скрежет Лэри, когда он вещает о чём-то. И, наконец, случилось самое страшное, я забыл, как улыбается Табаки. По телу вновь пронеслась мелкая неприятная дрожь, как будто мне уже имеющейся не хватало. И вот я вновь увидел её, улыбку. Яркую, противную и неподражаемую. Она была столь близко, что я практически счёл её реальной. В Доме никогда не происходит ничего просто так, я давно усвоил эту простую закономерность, но сейчас я не был в Доме. Мне вспомнился наш последний разговор со Сфинксом – и всё-таки как он выглядит? – о той стороне Дома, на которой мне посчастливилось побывать до того, как я очутился в этих четырёх стенах. Я спросил о том, можно ли попасть на Изнанку не из Дома. Тогда это казалось мне единственным надёжным способом обратно вернуться в Дом. Конечно же, Сфинкс не знал ответа на мой вопрос. Да и вряд ли у кого-то в Доме нашёлся ответ на него. Даже Слепой не смог бы ответить. Настолько далеко Дом от этого места? Что, если у этого дома есть своя Изнанка? Что, если его Изнанка и есть то место, в котором моя мать становится чудовищем, способным разорвать меня в клочья? Что, если мои ведения – сложно назвать их снами – являются предупреждением, и моя затея попробовать вернуться в Дом через ту сторону может обернуться провалом? С другой стороны, что хуже: навечно застрять на Изнанке или же застрять в «коробке»? В этом вопросе Изнанка однозначно выигрывала. Оставалось одно «но»: я не был Ходоком и на той стороне был лишь единожды благодаря Лунной дороге. Сфинкс говорил, что есть и другие способы, но сейчас я тонул в отчаянии и не мог придумать ни один другой способ. Вновь щёлкнул замок. Я вздрогнул и нехотя вернулся в Наружность. Инстинктивно я как можно теснее вжался в поролон. Я не был голоден и вполне мог перетерпеть ещё несколько часов без туалета. Но кого это волновало? У медсестры существовало какое-то своё расписание, о котором я не имел ни малейшего понятия, и которому она следовала крайне строго. Мне всегда казалось, что она приходит в разное время, специально, чтобы я не мог подгадать, когда именно она придёт, но наверняка это было не так. Я заставил себя сосредоточить своё внимание на медсестре. На какое-то мгновение мне показалось, что я разглядел на её лице лёгкое удивление. Она осмотрела меня, её взгляд остановился на моих руках. Я поймал себя на мысли о том, что должно быть зрелище это не из приятных, но ей доводилось видеть и похуже. Поэтому прятать исцарапанные до крови руки я не стал. Скорее всего, её удивило моё спокойствие. В прошлую нашу встречу, меня трясло так, что ей пришлось применять силу, чтобы я не опрокинул миску с едой. Она вздохнула и покачала головой. Теперь уже удивился я. Она запомнилась мне, как женщина, неспособная на выражение каких-либо эмоций при пациентах. Я поморщился, нехотя припоминая это слово. Как бы ни прискорбно то ни было, но здесь я был именно им – пациентом. Все свои эмоции, как мне казалось, она оставляет в коридоре, за пределами «коробки», но сейчас я отчётливо вижу проявление её эмоций. Быть может, я был не в состоянии их замечать раньше. Женщина присела передо мной и достала из своего кармана чистый белоснежный платок, который был настолько безупречно выстиран, что, кажется, хрустел в её руках. Я невольно дёрнулся, когда она протянула руку с платком к моему лицу и начала вытирать мои щёки, но не стал сопротивляться. Да и разве я смог бы? Вместо этого я опустил взгляд на тарелку на подносе, который она поставила рядом с собой. Всё та же пресная и безвкусная овсянка. Меня уже начинало тошнить лишь от её запаха. Но медсестру это мало волновало: её задачей было скормить мне всё содержимое тарелки. Она знала насколько это бесполезно, но не выполнить свои обязанности она не могла. Я не помнил, когда в последний раз во время её визита в «коробке» было так спокойно. Наверное, в те дни, когда я ещё думал, что у меня есть шанс выбраться отсюда. Я ощутил чувство стыда. Ей каждый раз приходилось буквально бороться со мной, чтобы усмирить меня, иначе она не могла выполнить какие-либо манипуляции со мной. И почему она всё ещё не запихнула меня в треклятую рубашку? Ведь могла же. Или не могла? На моём лице возникла ядовитая усмешка. Будь у меня силы, я, возможно, ещё и прыснул бы ядом. Это было желание матери. Она сжалилась надо мной, запретив сестре надевать на меня смирительную рубаху. Я вновь уткнулся затылком в стену, подняв взгляд в потолок. Тот был так же обит белоснежным поролоном. Как же я ненавижу белый. Оставив моё лицо в покое, видимо, поняв, что солёные дорожки не поддаются никаким оттираниям, медсестра взялась одной рукой за ложку, которой зачерпнула кашу, другой – за мой подбородок. До моих рук она не стала притрагиваться. Наверное, так было даже правильно. Пока медсестра тщетно – хотя на этот раз я послушно открывал рот — пыталась меня покормить, я думал о том, как она умудряется заполнить собой тишину, при этом, не произнося ни слова. Побудь с моё в тишине и одиночестве начнёшь остро слышать каждое движение и каждый звук. Медсестра дышала спокойно и ровно, но для меня её дыхание было настолько шумным, что мне казалось, что я не слышу собственных мыслей. Я слышал шорох её халата каждый раз, когда она поднимала и опускала руку, в которой держала ложку, болезненно морщился, когда ложка ударялась о тарелку слишком громко. Я понимал, какого Слепому, слышавшему буквально каждый звук. Только в отличие от него я мог ещё и видеть. Ещё одна ложка, и вся каша, скормленная мне, в очередной раз окажется на полу. Предвещая это, я замотал головой, хотя обычно медсестру это не останавливало. И сегодня, либо она сжалилась надо мной, либо ей осточертело оттирать пол от рвоты, она положила ложку обратно на поднос. Я замер, не сразу поняв, что произошло, и даже не представляя, чего ожидать. Женщина взяла поднос, встала и вынесла его за дверь. Я подумал, что, должно быть, для неё хорошо, что я не могу ходить. Хотя, благодаря стараниям Сфинкса, я, бесспорно, мог бы выбраться из «коробки» за считанные секунды. Но, ко всему прочему, у меня не было сил. Да и тремор не позволял мне даже опереться на руки как следует. Так что все мои попытки сбежать отсюда были бы бесполезны. После – завтрака? обеда? ужина? – трапезы меня ожидали самые неприятные процедуры, о которых даже говорить не хочется – настолько нелепыми и постыдными они мне кажутся. Сразу после них медсестра обычно уходит, вновь оставляя меня наедине с собой, но не сегодня. Я искренне недоумевал: что с ней происходит? Не могла же она понять, что я задумал. Да, даже если и поняла, можно же проявить тактичность – и [или] безразличие – и оставить меня в покое. А может, она хотела попрощаться? Она смотрела на меня так словно хотела что-то сказать. Я в ответ не сводил с неё взгляда, даже не моргал, боясь пропустить момент, когда она заговорит. Молчание затянулось, и её общество стало куда более некомфортным, чем обычно. В её глазах я разглядел самое мерзкое чувство из всех возможных – жалость. Я морщусь и тут же отворачиваюсь. За ту треклятую бесконечность, пока она покидала «коробку» и закрывала за собой дверь, я успел разглядеть и пересчитать по кругу все трещинки и неровности на стене сбоку от меня. Перебарывая себя и свой тремор, я запускаю руку в карман и нащупываю там сигарету, погнувшуюся, но чудом не раскрошившуюся. Цепляю её вместе с зажигалкой и достаю из кармана. Долгих минут пять я разглядываю сигарету на трясущейся руке. Когда-то она тоже была белой, как и всё вокруг меня, но пролежав в моём кармане порядочное количество времени, успела посереть и казалась чем-то необычным и неестественным. Вдруг вспоминаю, что сигарета – последнее, что у меня осталось из Дома. Частица Дома, которая всё это время была со мной. Тепло, внезапно пронзившее всё тело, заставило меня напрячься. Я медленно поднёс руку к лицу и понюхал сигарету. Она пахла стиральным порошком с ароматом лаванды, пахла «коробкой», овсяной кашей вперемешку с запахом рвоты, но никак уж не Домом. Однако… Я чиркнул зажигалкой и поднёс сигарету к огню. Одно неловкое движение и всё вокруг меня будет гореть в огне. Я кисло ухмыляюсь. Кое-как пихнув зажигалку обратно в карман, делаю затяжку. Наверное, было бы лучше припрятать зажигалку где-то под поролоном, но у меня не забрали её изначально – был ли в этом смысл? Вожу плечами, словно отвечая самому себе, и впервые за всё время пребывания здесь, бездумно уставляюсь в стену. По лицу расплывается улыбка, когда из-под поролона начинает просачиваться ярко-зелёная трава. Я приковываю взгляд к ней, вновь делая затяжку. Запах табака смешивается с запахом Леса. Я не тороплюсь, позволяя Лесу заполнить собой всю «коробку». Лес улыбается мне в ответ, как старому другу. Я чувствую это. Впервые за всё время пребывания вне Дома, я чувствую себя легко и непринуждённо. Докурив, я поднимаюсь с пола, стряхиваю пепел с одежды и шагаю в направлении Леса.