Рассвет.

Жилин очень любит тот короткий промежуток времени, когда лето ещё только-только уступает место осени. Деревья постепенно меняют цвет, опадают редкие листья, солнце начинает как-то по-другому светить. Все чаще на землю опускаются туманы, и в воздухе пахнет иначе - морозно, свежо, хотя все ещё можно ходить по-летнему. А ещё можно ездить на дачу по грибы да по ягоды, начинается любимая пора полковника - время для сбора урожая. Уютные вечера перед телевизором, запах свежевскопанной картошки, букеты опавших листьев на столе - все это он очень любит. А ещё он любит осень, потому что это любимое время года Игоря. А Игоря он любит больше всего на свете. Потому что именно с ним он ездит на дачу, ходит на речку ловить рыбу с одной удочкой на двоих, копает картошку(правда, Игорь больше просто валяется в грядках, чем копает), с ним сидит перед телевизором, положив на колени миску с бубликами. Букеты из листьев тоже приносит Игорь. Сейчас, к сожалению, Жилин был не на даче. Он сидел за столом в отделении, мечтательно глядя на то, как красиво золотой свет падает на циферблат настенных часов - скоро шесть, скоро он поедет домой. Домой. А дома Игорь. Обязательно возьмёт его с собой в охапку, сунет в руку плетёную корзину с продуктами. Игорь будет для вида сопротивляться, но все равно сядет рядом, на пассажирское, станет подпевать всю дорогу песням из радио. На даче снова начнет чинить и без того исправные тачки и калитки, для виду, пока Жилин возится в грядках, но потом все равно придет помогать, стыдливо опустив голову. Под вечер обязательно куда-то пропадет, вернется с охапкой полевых цветов - в букете, правда, будут не только они, а ещё маленькие веточки крапивы, черники, сосны, и, возможно, шишка. Жилин все это сохранит - засушит меж страниц книг, сложит в прикроватную тумбочку. Как и всегда, благодарно поцелует вымазавшегося в канаве Игоря в лоб, принимая из рук букет, и поведет за руку в баню. Игорь снова будет упираться, хныкать, что не любит мыться, но только для того, чтобы полковник немного его поуговаривал, а потом помог раздеться, пока Катамаранов сидит на высокой лавке, поджав под себя худые ноги. Жилин давно все это знал - знал, что Игорю нравится, когда он моет ему волосы, как зажмуривается и урчит, пока ловкие пальцы смывают остатки пены. Нравится, когда Жилин притаскивает новый березовый веник, и Игорь сидит с ним в обнимку, уткнувшись носом, вдыхает пряный аромат, от которого слезятся глаза и щиплет в носу. Нравится смотреть на крепкое тело милиционера, пока тот подкидывает дрова в печь или поигрывает в руках веником, в шутку угрожая надавать им по мягкому месту за то, что Игорь опять грызет мыло. Иногда не в шутку, правда. Нравится, когда после бани Митя помогает ему одеться в чистое - все эти вещи пахнут полковником - дешёвым порошком, выпечкой, сладким кофе и любовью. Жилин так замечтался о скорейшем отъезде на дачу, что от резкого стука в дверь чуть не подпрыгнул на рабочем месте. Фуражка слетела с головы, приземлилась в кипу рабочих бумаг. - Войдите, голубчик! - кричит Митя, а сам думает, кого принесло в конце рабочего дня. Но никто так и не вошёл. Полковник поднялся со своего места, бурча что то про "даже дверь открыть не могут, непутёвые". На пороге никого не оказалось. Опустив взгляд, Жилин нашел на пороге охапку полевых ромашек вперемешку с веточками рябины. Букетик стоял в импровизированной вазе - бутылки из-под скипидара. Почерк сразу понятен. Жилин тепло улыбнулся, слегка заалели щеки. Он осмотрел улицу, заглянул за ближайший угол, но Игоря нигде не было. Только толстые коты грелись на пороге соседнего подъезда, да жирные голуби смотрели с карнизов. Полковник вернулся на рабочее место, чтобы поставить букет на стол, и там его уже ждали. В золотом свете мазутно-черные волосы Игоря будто пылали. Он сидел, развалившись в кресле и закинув ноги на стол, но не совсем хулигански - бумаги заботливо сдвинул в сторону. Как всегда, босиком – последние сапоги утопил в болоте еще неделю назад. Зарылся по самые уши в свой грязный ватник, на улице уже как никак холодало. Пыль плавно танцевала в лучах света, переливалась, искрилась. В помещении сразу запахло Игорем - хвойным лесом, сыростью, жженым деревом и спиртом. А ещё чем-то неуловимым, будто мистическим, древним. Жилин ещё шире заулыбался. Дурной. Его дурной. Катамаранов задорно смотрел из-под своей отросшей челки, улыбался игриво и по-детски. Рыжая каска покоилась на рабочем столе, вместо нее он нахлобучил жилинскую фуражку, натянул чуть ли по самые уши. Смешной. Однажды спёр и китель с форменными брюками и рубашкой, расхаживал по дому, как черт знает кто – одежда висела на нем мешком, полковник был чуть ли не вдвое его крупнее. Пришлось посадить его, конечно, на пятнашечку, но ее он сполна отработал. Митя заботливо поставил маленький подарок на тумбочку и подошёл ближе. Игорь тут же потянулся к нему руками, обнял за талию, сидя на стуле прижался щекой к тёплому животу. Тихо заурчал, потерся о мягкого и домашнего Жилина. Тот мягко снял с его головы фуражку, чтобы запустить пальцы в непослушные волосы. Несильно сжал у корней, позволил себе насладится податливостью Игоря - в ответ на знакомые ласки он сразу слегка запрокинул голову назад, открывая шею, на которой еще со вчерашнего дня алели следы от зубов. - Ну ты чего, хороший мой, прискакал то сюда, как снег на голову? Час мне всего оставался, и я бы тут как тут, а чего ты... Ну, Игорюш? Игорь только протестующе заскрипел, уткнулся носом в полковничий китель. Пробурчал что-то невнятное. - Что-что, Игорюш? Не слышно же ничего. - Соскучился я, товарищ милицейский, - Игорь поднял на Жилина взгляд, упёрся черными, как уголь, глазами в глаза Мити. Засмотрелся, утопая в их тепло-медовом оттенке, прижал крепче к себе. Густые черные ресницы красиво обрамляют нежно-карие глаза, смотрящие всегда открыто и немного наивно. При этом всегда от его взгляда веяло какой-то сводящей с ума магией, и Игорь всегда попадался в эти сети. Теплый свет из окна мягким контуром очерчивает фигуру Жилина, его покатые сильные плечи, руки с широкими ладонями и слегка грубыми от работы в огороде пальцами. Но всегда нежными для Игоря. Свет переливается в каштановых волосах, играет бликами на мягком и родном лице, и Катамаранов тает. - Я просто со-соскучился... Вон, ромашки тебе это... Того. Язык совсем не слушается. Жилина захлёстывает волна нежности, он трепетно проводит рукой по взъерошенным волосам, приглаживает, и Игорь довольно льнет к нему, трётся колючей щекой. Митя наклоняется, совсем близко, опаляет дыханием губы. Целует. Целует робко, осторожно, как в первый раз, много лет назад. Игорь, нетерпеливый, сразу тянется углубить поцелуй, сделать его страстным и горячим, но Митя мягко останавливает его. Целует не спеша, показывает, как надо, растягивая момент, влажно облизывает родные губы, и Игорь втягивается. Старается целовать плавно, гладит плечи и шею, зарывается пальцами в аккуратную стрижку милиционера, тихо-тихо стонет. Когда поцелуй разрывается, невнятно бормочет в губы Жилину: - А м-мы... На дачу поедем, а? Жилин тихо смеётся, за что Игорь несильно щипает его за бок. - Голубчик, ты так и скажи, мол, хочу на дачу, Митя. Зачем шифруешься, балбес мой, а? - Да не хочу я никуда... Картошка там эта твоя... Дурацкая, в общем. - Ага. И баня. - И баня. Кому скажи, что Игорь ластится, как кот, урчит от удовольствия, подставляясь под ласки - не поверят. Дикий человек, везде чужой, кроме объятий Жилина. Только здесь он дома. Жилин проводит пятерней по запутанным волосам, критично осматривает. На пол осыпаются маленькие желтые листики и лепестки полевых цветов. - Расчешу тебя дома, как отмою. Балда, опять с лисами в норе какой-то валялся - весь в листьях. - С барсуками. - Что? - С барсуками валялся. Жилин не сильно, но в качестве воспитательных работ, стукает Игорю пальцем по носу. Тот щурится, корчит рожу, и обижаться на него невозможно. - Чаю хочешь, балда? - Нет. На дачу хочу. Как же он любит его. *** Игорь снова открыл свое окно в машине на распашку, высовывал то голову, то руки, закидывал ноги на панель. Из магнитолы снова гремела его хулиганская музыка, а он подпевал - громко, от души. Жилин не возражал. Только вел аккуратнее. И иногда тоже подпевал, если слова знал. За окном мелькали бескрайние жёлтые поля с пасущимися на них коровами и лошадьми, бурные и не очень речки мелькали за столбами шатких мостов, придорожные знаки грузно нависали над дорогой. Солнце благословляло все живое на этом свете - играло лучами в осенней листве, грело чумазых собак на обочинах, искрилось в холодных водах. Дарило последнее осеннее тепло рыхлой почве, позднему урожаю на бескрайних полях. Но больше всего солнце любило Игоря. Его черные, мазутного цвета волосы, сияли будто всеми оттенками радуги, пока он, высунувшись из окна, подставлял лицо лучам. Солнце награждало его каким-то незримым ореолом, свечением, исходившим изнутри. Солнечные зайчики плясали в глазах Игоря, когда тот щурился, недовольно морщил нос, чихал, от того что в носу защипало. Солнце любило его. Солнце целовало его нос и щеки, от чего россыпями расцветали на лице Игоря рыжие веснушки. А Жилин потом целовал их, приговаривая, какой он у него дорогой. Игорь снова порывался съесть ещё в машине все, что они приготовили на день, но Жилин предотвратил ужасное преступление, пригрозив берёзовым веником на заднем сидении. Едва Катамаранов вышел из машины, как к их участку стали стягиваться все местные коты - любили Игоря, как своего. Лезли к нему на руки, садились на плечи, как попугаи, тёрлись о ноги, бодались тёплыми лбами в грудь. Пока Митя разбирал вещи, Игорь сидел в траве, по очереди глядя каждого пушистого - чесал их за ушами, приглаживал вздыбленный мех, гладил измазанные в земле носы, крепко сжимал в объятьях - только после этого отпускал. День выдался на удивление жарким, и в огород работать они так и не пошли. Вернее, Митя порывался, но Игорь пару раз навредничал, и пришлось отступиться. Съели бутерброды, которые вместе приготовили перед отъездом, запили холодным морсом из термоса. Спрятанные от всего мира за высоким зубчатым забором, за которым никто бы не смог их увидеть, они лежали на траве в одних плавках, держась за руки. Болтали о всякой чепухе. Время от времени Игорь поворачивал к Жилину лохматую голову, и тот целовал его, куда придется - то в загорелый чумазый лоб, то в нос, щеки или губы. Катамаранов довольно жмурился, и снова смотрел на небо - плыли облака, таяли и растворялись. Хорошо. Ближе к вечеру Игорь поволок Митю на речку. Они проскочили босыми ногами по узкой тропе, поросшей ромашками и высокой травой, которая скрывала их почти с головой. Время от времени Игорь останавливался, смотрел как-то особенно по-юношески, как в старших классах, так же наивно и глупо целовал, бегло и смазано, будто их могли заметить, будто они снова на школьном выпускном, пьяные шарахаются по кустам, чтобы поцеловаться. Глупые. Пробежали по уже прохладному песку - длинноногий и более прыткий Игорь бежал быстрее, как всегда. Жилин ещё ни разу не смог его поймать. С разбега Игорь влетел в воду, поднимая столб брызг, и нырнул щучкой куда-то в глубину. Жилин вошёл следом, не спеша, жалуясь на холодную воду - не лето уже, чтобы купаться то. Остановился, войдя в воду по пояс, стал высматривать непутевую башку Игоря. Речную гладь долго ничего не тревожило. Только на обратном берегу хрипло скрипели сосны, а вдалеке кричали голодные чайки. Неожиданно что-то схватило полковника за щиколотки, а затем Катамаранов вынырнул прямо перед ним, вымазанный в речной тине, схватил полковника за плечи, оказываясь совсем близко, нос к носу. Прижал к себе, так, что можно было почувствовать биение сердца. - Попался, товарищ милицейский, - почти что пропел Игорь в самое ухо, притянул ближе к себе, прикусил мягкую мочку. Руки его блуждали по плечам Жилина, опускались к мягким бокам, слегка сжимали. То и дело ловкие длинные пальцы юркали под резинку плавок, от чего Жилин беспомощно краснел. Митя ойкнул, притягивая бесноватого к себе за талию. Погладил по холодной спине, нежно поцеловал в висок, зарылся носом в мокрые волосы. - Попался я, голубчик, как всегда. Ты меня поймал. Они стояли так, в объятиях друг друга, освещенные теплым закатным солнцем, под звуки текущей куда-то в бесконечную даль воды. Лес на другом берегу мерно покачивал верхушками, деревья будто шептались между собой - шептались о том, как хорош этот осенний вечер. Солнце благословляло их, грея последними лучами их макушки и спины. Они выбрались из воды, когда уже почти стемнело. Жилин растер замёрзшего Игоря махровым полотенцем, накинул на плечи. Тот, конечно, упирался, что не замёрз, но к этому полковник тоже привык. Поэтому настойчиво прижал к себе и повел домой. Греться. Митя посадил непутёвого на веранду, пить чай, а сам пошел топить баню. К Игорю опять стянулись все коты в поселке, кружили вокруг него, тёрлись о худые ноги, а он подавал им колбасу со стола, разговаривал с ними. А они мяукали в ответ, будто правда понимали. Жилин кидал на него влюбленные взгляды, а Игорь отвечал лукавой улыбкой. Потом опять куда-то пропал. Митя сел на кресло перед самоваром, стал ждать. Он всегда возвращался, это была их маленькая игра, длиною в жизнь. Игорь то убегал, а Митя ловил, то прятался, а Митя искал. А иногда просто терпеливо ждал. Правила игры постоянно менялись, но в конце Катамаранов всегда оказывался рядом. К сожалению, Жилин не до конца вникал в суть игры. Понять загадочную, как дремучие леса, душу Игоря было непросто, как минимум. Максимум - невозможно. Митя всегда утопал в этом болоте загадок, пытаясь догадаться, что движет Игорем, колол руки об хвойные ветки, терялся в густых зарослях жгучей крапивы, пропадая в ней с головой. А понять все не мог. Игорь всегда выводил его из этого омута, настойчиво тянул за собой за руку. Не надо, мол, за мной. Не надо тебе в этот черный холодный мрак буреломов, из которого не выбраться, не оставив на ветках кусок души. Не надо. Оставайся тут, в царстве солнца, жди меня здесь. Иначе мне некуда будет идти. Игорь всё ещё оставался диким человеком. Как бы он ни любил проводить тихие вечера перед пузатым телевизором, забравшись босыми ногами в кресло, эти теплые одеяла, горячий чай, а сути его это не меняло. Но этот дикий человек был чужим везде - в топких болотах, забирающих у тебя всё, даже душу, на лесных опушках, вытягивающих из тебя силы, среди убивающей тишины нетронутых человеком полей. Сколько бы он не отдавал себя этой пугающей пустоте, она не принимала его. Стоя по колено в болотной трясине, он чувствовал пульсацию леса, слышал его тихий шепот. Нечто древнее и непостижимо огромное давало о себе знать. Но никогда не принимало к себе. И вместе с тем не отпускало. Он был чужим везде, кроме теплых объятий Жилина, который всегда примет его таким, какой он есть. Он любит его таким, какой он есть. Непутёвого, лохматого, пахнущего спиртом и мазутом. Даже если он вернётся по самые уши в болотной трясине, грязными босыми ногами пачкая ковёр. Пьяный, ужасно пьяный - заливает скипидаром все то, что видел и чувствовал на болотах. Всегда обнимет, прижмёт к себе, без капли брезгливости или осуждения. А Игорь любит его в ответ. Так сильно, что готов всё отдать, лишь бы Жилин никогда не столкнулся с другой гранью реальности, куда не попадает солнечный свет, и куда бесповоротно утянуло его самого. Поэтому всегда возвращается. Потому что знает, что он пойдет его искать. И не дай Бог, увидит то, от чего его так долго спасает Игорь. Услышав хруст веток и тихую брань, Жилин обернулся. Из зарослей кустов сирени выбрался Игорь, стряхивая с ноги прицепившиеся колючки. Посмотрел немного стыдливо, робко подошёл к веранде, уселся на порог, словно не решался подойти ближе. - Ну ты чего, Игорюш, родной мой? Иди сюда, - Жилин ласково поманил к себе рукой, улыбаясь. Игорь протягивает Жилину сжатый в худых грязных пальцах букет. Один из самых красивых, что он когда-либо собирал. Он пестрил яркими листьями клёна и осины, берёзовыми тонкими веточками со свисающими "серёжками", тут и там алели болотные ягоды, торчали во все стороны пушистые пучки полевых трав и поздних осенних цветов. Митя тянется к нему, влечёт за руку к себе, и Игорь поддается. Усаживается на пол, рядом, кладёт голову на колени полковника. Смотрит виновато и стыдливо, всё ещё протягивая букет. Жилин принимает его, с нежностью осматривает каждый листик, гладит подушечками пальцев лепестки. Затем ставит в пустую кружку из-под чая, улыбается, глядя в черные, как болотное дно, глаза Игоря. - Спасибо, родной, - касается пальцами щеки, гладит, ласкает, и Катамаранов жмётся, как кот, тихо урчит. - Он очень красивый. Самый лучший. Митя берет пальцами за подбородок, заглядывает в глаза. Игорь ещё смотрит как-то пристыженно, и Жилин целует его. Мягко, горячо, почти как там, в участке. Запускает пальцы во влажные волосы, сжимает, и Игорь тихо-тихо стонет. Льнёт к нему, поднимаясь с пола, тянется руками. Митя подхватывает его под бёдра, усаживает к себе на колени, и Катамаранов заливается краской, сам не зная почему. Неловко ёрзает, устраивается поудобнее, тянется за новым поцелуем, жмётся худой грудью к широкоплечему полковнику. - М-Митя?.. - Неразборчиво шепчет в промежутках между влажными звуками. - М? - Я т-тебя того... Ну... Того самого... - Любишь, что ли, балда? - Ну вообще д-да... - Ну так и я тебя. *** Под покровом ночи Игорь покинул дом. Выскочил босиком на веранду, все тело пронзило миллионом холодных игл – изо рта валил густой пар, ноги сводило от мороза. Коротко оглянулся - проверил, запер ли за собой дверь. Поправил подкову, прибитую к косяку. Все в порядке, ничто не войдет. Огляделся. Тьма, хоть глаза выколи. Колючая, непроглядная тьма. Окружила дом, обняла костлявыми руками покатую крышу, заглядывает в окна. Ступишь за порог освящённой фонарем веранды - и провалишься в пустоту. Нечеткий контур света, отгораживающий безопасный дом от ужасов ночи - единственная преграда. Ступишь за порог - назад пути нет. До рассвета. Игорь стоит несколько минут, слушает. А затем срывается с места. Свет за его спиной сразу гаснет, оставляя совсем одного, и он мчится, что есть ног, сквозь заросли шиповника. Лес подступил к самому дому - ждал его. Сразу за калиткой Игорь почувствовал под ногами вязкое, липкое и холодное - это оно подбиралось к дому. Древними скрюченными корнями уже прорастало под забором, ветками скреблось в калитку. Игорь сразу же погрузился в лес – с головой нырнул в колючий куст, под ногами скользнула узкая тропа. Сегодня лес особенно гостеприимен. Чувствует, что Катамаранов что-то задумал. Колючки царапают руки, раздирают плоть - кровь остаётся на листьях, капает на землю и тут же впитывается - за вход всегда нужно платить. Игорь слышит страшный зов из глубины - так шумит ветер в вершинах древних сосен, так скрепят стволы многовековых дубов, с таким звуком рождается и умирает лес. Это оно зовёт его за собой, а он уже много лет назад поклялся всегда откликаться. Но сегодня особенная ночь. Тропинка начинает петлять. Мечется между поваленных стихией деревьев, огибает старые муравейники, ведёт сквозь заросли папоротника. Провела по хлипкому мосту через ручей, обогнула старое сухое дерево, одиноко стоящее на выжженной пожаром поляне. Мох мешает бежать - мягко пружинит, хватает за ноги, тормозит. Ветки метят острыми концами в глаза, хотят выцарапать, ослепить. Игорь не смотрит по сторонам, нельзя. По краям дороги давно пристроились твари - он прекрасно знает, что они там, чувствует. Они иногда высовывают костлявые, похожие на ветки руки на тропу - хотят схватить за штанину, напугать, утащить, убить. Но уговор не позволяет. Пока Игорь на тропе - его запрещено трогать. Наконец, за очередным поворотом раскидывается бескрайнее болото. Противоположного берега не видать - только мертвая вода на много сотен километров вперёд. Такого места нет на картах, как и их города в принципе. Оно не может существовать, не может быть найдено. В него нельзя прийти и из него нельзя вернуться. Оно просто есть. Игорь сразу проваливается по колени. Без колебаний двигается вперёд - с каждым шагом идти все труднее. Болото знает, зачем он пришел, оно не упустит шанса поиздеваться напоследок. Несколько раз падает, проваливаясь по самую грудь, тонет, хватается за коряги - под пальцами хрустят кости мелких животных. Со всех сторон слышит смех - они стоят по оба берега, смотрят на него, как на бестолкового клоуна на манеже, свистят, рычат. Игорь почти захлёбывается в гнилой воде, когда из груди вырывается крик: - Выходи, с-сука..! Я к тебе пришел! Выходи, ты знаешь уговор! В ответ лишь смех. - Тварь! Игорь погружается в болото с головой. Уши закладывает, вода затекает, и он слышит, как бешено бьётся его сердце. Впервые так страшно. Он всегда трепетал от ужаса, оказываясь здесь, всегда боялся. За себя. Теперь страшно и за Митю тоже. Но назад пути нет. Катамаранов открывает глаза. Под толщу мертвой воды едва проникает лунный свет. Но сейчас она будто опустилась ниже, прильнула к земле, чтобы лучше рассмотреть. Игорь видит мутное зелёное марево, черный ковер из перегноя - он цепляет за ноги, тянет на дно, но Игорь выпутывается. А затем марево расступается. Впереди - кошмар. Игорь видит скрюченное, гигантское и непостижимое. Сквозь толщу грязной воды, лавкрафтовский ужас. Не шевелиться - лежит на дне болота черной массой, ветки и тина во все стороны. Настолько огромное, что Игорь способен уловить взором лишь малую часть. Кусок головы с миллионами закрытых сейчас глаз, даже шеи не видно - уходит глубоко вниз, на много-много километров. Тело сковывает, как в первый раз. Да и разве можно к такому привыкнуть. Древний ужас завладел телом, грудь рвет от страха, сердце заходится от паники. Вот-вот разорвет, Игорь чувствует. Его медленно тянет на дно. Смотрит на свои руки - растут, меж тонких длинных пальцев, перепонки. Шею пронзает острая боль - режутся жабры. Касается - и правда, они. Становится легче. Но все равно адски страшно. Существо на дне болота неподвижно и статично, словно сама вечность, и от этого ещё страшнее. Поросшее камнями, водорослями и многовековой тиной - все перед ним. Тишина бьёт по ушам. Игорь делает первый вдох - и легкие заполняются водой. Его скручивает от боли, грудную клетку врёт. Чем реже он к нему приходил, тем болезненнее это давалось. Он так много лет служил ему. Игорь слышит в своей голове голос. Один из миллиона глаз открывается, тот, что самый большой - размером с футбольное поле. Открывается медленно, с века осыпаются камни и грязь. Игорю тут же хочется уйти на дно, скрыться - непостижимая чернота смотрящего на него глаза выбила из тела кусок души, а затем пожрала. - Д-да, я вернулся. Вот он я, п-перед тобой, - Игорь старается говорить, не заикаясь от ужаса, но голос все равно дрожит, подскакивает, местами будто срывается на плач. На него уставилась ещё несколько сотен глаз. Оно общалось с ним на неведомом даже Игорю языке, но он все равно понимал. - Я... Я пришел, ч-чтобы т-ты выполнил свою часть уговора. Время пришло. Огромное вдруг зашевелилось, и масса воды оттолкнула Игоря. Грязь со дна поднялась, загораживая взор, и показалось, будто оно смеётся. - Достаточно. Я служу тебе много веков, мое тело умирало и перерождалось много тысяч раз, но память никогда не умирала. Я помню наш договор до единого слова. Тишина слова ударила в уши. На Игоря смотрели миллионы глаз. - Отпусти меня. Огромное и древнее приблизилось к Игорю, оказалось совсем близко, и сердце больно кольнуло - ещё немного и все, конец. - Не твое дело, ради чего. И не вздумай даже упомянуть его - ты, или все те твари, что ждут наверху. Я слишком долго ждал, чтобы ты выполнил свою часть уговора. Вот он я. И я служил тебе столько, сколько помню себя. Время пришло. Воцарилось молчание. Казалось, что на несколько часов, но Игорь не торопил. Он терпеливо ждал, и отказ принимать не собирался. Оно могло раздавать его, как таракана, по щелчку пальцев, но он все равно не собирался отступать. Либо он остановит сейчас весь этот кошмар, либо сгинет, оборвав его. Мите в любом случае будет лучше. Тьма обступала со всех сторон. Холодная, и от этого обжигающая. Чем дольше Игорь здесь находился, тем больше утрачивал человечность. Кожа начала покрываться липким слоем слизи, на руках прорезались острые пластинки чешуи. Он и сам стал забывать, кто он и что тут делает – мысли то и дело ускользали, путались, и спасало лишь одно – повторять бесконечно одно лишь имя – Митя. Представлять лишь его лицо – карие теплые глаза, широкие мягкие ладони, каштановые волосы. Лишь бы не забыть. Наконец, оно зашевелилось. Протянуло к Катамаранову исполинскую руку - оторвало от дна, поднялся столб пыли. С руки свисали водоросли, комья земли и грязи на древних корнях, сыпались камни. Протянуло к нему скрюченные пальцы, окружило со всех сторон. Миллионы глаз смотрели беспощадно. "Убирайся прочь. Не возвращайся. Перейдешь черту - убью." Рука сжала так, что ребра в миг затрещали, вошли осколками в лёгкие, порвали желудок и печень. Игорь смог издать лишь короткий писк, прежде чем позвоночник раздробило, и он утратил способность даже связно думать. Сломанные кости порвали кожу, вышли неровными краями из тела, от боли и ужаса глаза выкатились и лопнули, изо рта хлынула кровь, смешиваясь с грязной болотной водой. Черепная коробка не выдержала, взорвалась, разлетевшись костяной крошкой и ошметками мозга. От тела ничего не осталось. *** Боль. Боль пронзила тело так, как никогда в жизни. Хотя нет, было один раз. Когда он заключил контракт. Разорвать его было ещё больнее. Игорь лежал, не в силах вдохнуть. Тело ломило и тянуло, будто каждую его часть скручивали и вытягивали в разных направлениях, вырывая суставы. Горло жгло и саднило, хотелось кричать, страшно выть, но по всей трахее будто прошлись раскаленной бритвой. Он чувствовал, как все кости в его теле разом с щелчком встают на место, срастаются, жилы натягиваются, обрастают мышцами. Его крутило и било в судороге, лёгкие с хлопком наполнились воздухом, сердце совершило первый удар - из ещё открытой артерии хлынула холодная кровь. Позвоночник страшно и неестественно выгнулся, Игоря снова сложило пополам, вывернуло наизнанку. Новые органы вставали на места, вены заполнялись новой, чистой кровью, а из распоротой артерии текла холодная, черная жижа. Части черепа со страшным хрустом встали на место, глаза вернулись в глазницы - Игорь впервые увидел. Увидел над собой рассветное небо, слабо мерцающие звезды. Вцепился пальцами в землю - ногти вошли в мягкую почву. Голосовые связки натянулись, задрожали. И Игорь впервые закричал. Лес был непривычно далеко за спиной. Испуганные птицы стаей взмыли в небо. Вопль прокатился по земле, отразился от далёких скал, пролетел над гладью реки, сквозь дубравы и поляны, утонул глубоко в болоте. И Игорь впервые ожил. *** В комнате было тепло, даже немного душно. Сквозь неплотно закрытые шторы карамельного цвета просочился первый, ещё несмелый лучик солнца. Пробежался по ногам Мити, мягко огладил бока, плечи, робко поцеловал в щеку. Жилин смешно наморщил нос. Открыл сонные глаза, сладко зевнул. В воздухе золотой крошкой танцевала пыль. В комнате пахло сырой землёй, хвойными ветками. И кровью. Глаза широко распахнулись, сердце забилось чаще. На кровати, рядом с лицом Жилина, покоилась рука Игоря. Сам он лежал на полу, не дойдя до кровати. Митя тут же схватил его, перепуганный до смерти, вцепился пальцами в плечи, сжал, заглянул в лицо, испуганно закричал. - Игорь! И Игорь открыл глаза. Совсем не такие, как вечером, перед сном. Посмотрел серьезно, от чего-то немного печально, но теперь совсем иначе. Исчезло из взгляда что-то пугающе -древнее, даже радужка мазутно-черного цвета посветлела - стала тепло-коричневая, как мокрая почва. Слабо улыбнулся, посмотрел измучено, попытался заговорить. - Д-добр-рое ут-тро… М-Мит-т-тя… Митя соскочил с кровати, прижал к себе, крепко-крепко к груди, чтобы проверить, бьётся ли сердце. Бьётся, у обоих. У одного испуганно заходится в панике, мечется, бьется о ребра, у другого - мерно и тихо, будто наконец обрело покой. Жилин целует и не может остановится - грязные плечи, щёчки с дорожками слез, мокрые веки, лоб, целует руки, почему-то испачканные в крови, прижимает к губам, неразборчиво шепчет. - Игорь, родной мой, ну... Ну что же ты, ну как ты... Прошу, скажи, Игорь, мой родной, где ты так... Зачем ты так... Катамаранов прижимается сильнее, берет в ладони лицо полковника - плачет. Сцеловывает с розовых щек соленые слезы, извиняется. - Прости... Т-так надо было... Больше не б-будет, я клянусь, - гладит волосы, прижимает к себе, целует теплую ото сна макушку. - Это была последняя ночь, Митя... Я все... Я больше не уйду. - Т-ты... Расскажи мне, Игорь. - Прости. Нет, не расскажу. Я слишком долго тебя берег от этого. А теперь смог защитить навсегда. Не важно как, Митя. Они смотрят друг другу в глаза. Жилин напуган, напуган до чёртиков, но верит. Он верит, что это была последняя ночь кошмаров. А Игорь знает точно. Договор не может быть нарушен. Они ещё долго сидят так, обнявшись, на полу. Жилин баюкает уставшего Игоря, качает в объятьях, шепчет что-то нежное и глупое, гладит по спине. Затем почти что на руках несёт до кухни, кормит, отпаивает ромашковым чаем. После завтрака за руку ведёт на улицу, сажает на табурет посреди участка. Солнце снова благословляет все вокруг. Начинает светить ярче, как Игорь выходит на веранду, радуется, что вернулся живой, греет ему чумазую макушку, худые плечи, острые коленки. Митя раздевает его, бросая пришедшую в негодность одежду на землю, поливает теплой речной водой из ковша. Смывает со спины грязь и налипшие листья, кровь и пот, а вместе с ними и воспоминания о прошедшей ночи. Поливает волосы, заботливо держа руку у лба, чтобы в глаза не попало, мылит голову и плечи. Грязная, почти черная пена уходит в землю. Отмыв непутевого своего, накрывает белым махровым полотенцем. Игорь не сопротивляется, подставляет тело под сильные и теплые руки, принимает все без остатка. Жмуриться и мурлычет, когда полковник вытирает его волосы, жмётся к нему, мокрый. Жилин немного ворчит, но обнимает, прижимает к себе. Одевает Игоря в чистое, и наконец выдыхает. Он дома. *** Жилин не отходит от него ни на шаг. Взял отпуск, чтобы провести вместе больше времени. Теперь, когда все изменилось. Игорь много спит, впервые за много лет, без кошмаров, хорошо ест – пропала болезненная худоба, взгляд стал более живым и осмысленным. Они вместе заканчивают последние осенние дела на огороде, чинят к зиме забор, красят оконные рамы в тепло-оранжевый цвет. Ходят на рыбалку с одной удочкой на двоих, кормят соседских котов. По вечерам, сидя у пузатого телевизора, едят целую миску баранок. А по ночам Жилин не отпускает его. Сначала не верил, что он никуда не уйдет. Боялся, что закроет глаза, и он выскользнет из дома, ведомый неизвестно чем, босыми ногами проскочит на веранду, скроется в ночи. Но Игорь правда сладко проспал до самого утра. И каждую последующую ночь. По утрам вставал даже раньше, чем Митя, выходил на веранду, встречал рассвет. Не сходил с порога, пока солнце окончательно не поднималось над верхушками деревьев. Наблюдал, как древнее отступает от дома, прячется в тенях, сгорает на свету. Только тогда спускался, шлёпал босыми ногами по мокрой от росы траве, дышал полной грудью, как первый раз в жизни. Иногда забирался на старую яблоню в их саду, смотрел на сонное еще село, сокрытое пеленой акварельного тумана. Не заходя в лес, набирал ещё не раскрывшихся с ночи цветов, опавших листьев, красивых веточек, и нес в дом. Жилин просыпался от того, что Игорь целует его губы, нос, дрожащие веки. От него пахло сырой травой, молоком и любовью. Жилин открывал глаза, и видел на прикроватной тумбочке свежий букет, заботливо поставленный в бутылку из под скипидара. Как же он его любит.