Руку и сердце

— Руку, — говорит Старк. Джеймс протягивает разбитую конечность. Но не для осмотра, как обычно, а ладонью вверх. — Сердце, — шутливо требует он в ответ. — Забирай, — грустно улыбается Тони. И от этого почему-то саднит в груди. — Не боишься, что разобьют? Тони смотрит на него снисходительно, и в глазах у него читается: «Уже». И Джеймс отводит взгляд, мысленно проклиная себя за то, что вообще начал шутить на эту тему. Старк, впрочем, внимания на этом не заостряет. Коротко вздыхает и берется за инструменты. Можно вечно смотреть на то, как горит огонь, как течет вода, и как Тони Старк работает с механизмами. Джеймс готов бы хоть весь состоять из пластин и проводов, лишь бы эти руки касались его с таким трепетом. Он уверен, что Старк не испытывает ничего подобного к нему самому, лишь к той его части, которую можно пересобрать, починить и усовершенствовать. От этих глупых мыслей хочется самому себе дать по роже. Левой рукой, когда Тони закончит ремонт. — Ты мазохист, что ли, Робокоп? На короткий миг Джеймс пугается, что озвучил вслух свои мысли, но Тони продолжает: — Что ни миссия, ты возвращаешься, будто тебя через мясорубку провернули. Я видел отчеты, ты подставляешься. Даже там, где мог бы не подставляться. — А сам-то?! — вдруг взрывается в ответ Барнс. — Сам не лезешь в пекло? Не пытаешься убиться с красивыми спецэффектами? Не лезешь под пули, не… — он вдруг задыхается на полуслове под вопросительным взглядом Старка. Да, влюбиться в человека, чью жизнь ты сломал неоднократно — тот еще мазохизм. Находиться на расстоянии вытянутой руки без возможности прикоснуться. Он уже прикасался. Так прикасался, что чуть не вырвал условное «сердце» из груди. Хватит. Хватит уже того, что Тони не мыслит о мести. Не срывает злость. Тони гладит его по руке, той самой руке, что душила его мать. Хотя технически уже не той, конечно. Ту руку оторвал луч из реактора. У судьбы свои шутки. Тони слишком хорошо понимает, что такое ненавидеть себя. И при этом Тони не ненавидит его. А может, стоило бы. — За один вечер не управлюсь, — предупреждает Старк. — За ночь мог бы, но я не спал почти двое суток. Боюсь, могу сделать хуже. Вот так вот, да? Тони боится ему навредить. Хотя казалось бы, он должен об этом мечтать. — Мне надо выпить, — вдруг продолжает он. — Может, лучше все же поспать? Тони морщится в ответ на такое заявление. — Одного моралиста в команде достаточно, Барнс. Хоть ты не цепляйся, а? Он, конечно, о Стиве. Что бы ни происходило, он всегда о Стиве. И от этого почему-то всегда нереально больно. А еще Тони прав. Джеймс подставляется. Бросается в ту самую “мясорубку”, чтобы был повод спуститься к Тони в мастерскую и иметь возможность несколько часов быть рядом. Это глупо, даже жалко, но ничего поделать с собой Джеймс не может. Если бы его брал алкоголь, он бы, возможно, упал на дно стакана, лишь бы заглушить в голове дурные мысли, эту странную, непонятную и глупую зависимость. Поменял бы одну на другую, еще неизвестно, какая из них разрушительнее. — Ты можешь заходить не только тогда, когда нужен ремонт, — замечает Тони, в очередной раз беря в руки отвертку, и Джеймс вздрагивает. — Что? — Я говорю, не обязательно себя калечить, чтобы ко мне заглянуть. — Да с чего ты взял, что я... — он осекается на полуслове. Тони смотрит так, будто видит его насквозь. Будто умеет читать мысли. Тони снова гладит его по руке. Невесомо и осторожно. По правой. Джеймс делает вид, что не понимает, о чем речь, однако все же решает, что приглашением стоит воспользоваться. Он спускается в мастерскую на следующий день, держа в руках две кружки кофе, и замирает перед прозрачной дверью. Там, за стеклом, Тони отчаянно и жарко спорит со Стивом. Точкой отсчета всегда будет Стив. И Джеймс понимает: это пора прекращать. Несколько чудовищно долгих недель он возвращается с миссий невредимым. По крайней мере бионическая рука остается без единой царапины. Тони как-то раз даже спрашивает, что, мол, тебе был нужен только механик? Не друг? Хочется вопить во весь голос, что не нужен механик совсем, и друг не то чтобы, скорее больше, но он не вправе просить даже дружбы, поэтому безразлично пожимает плечами и задыхается от ненависти к себе, увидев, как гаснет у Тони взгляд. *** От стычек с ГИДРОЙ ничего хорошего ждать не приходится, но вот увидеть в руках долбаных нацистов очередной красный блокнот Джеймс ну никак не рассчитывает. Знакомый текст набатом бьет по ушам, а после в голове блаженно пусто: ни сомнений, ни боли. Есть только Цель. Цель, которую необходимо устранить, и легкое, но въедливое предвкушение страха жертвы, ужаса в глазах напротив. Вот только цель почему-то его совсем не боится. Цель пытается с ним говорить, и этот голос кажется смутно знакомым, эти интонации, даже смех. Да ладно? Кто в здравом уме станет смеяться в лицо Зимнему Солдату? В лицо смерти. Однако у Цели мощное подкрепление, и в какой-то момент Солдат оказывается почти побежденным. И почему-то испытывает облегчение от мысли, что это конец. Он висит на краю обрыва, готовый уже разжать пальцы и рухнуть в пропасть, как над краем, за который он все еще цепляется, появляется лицо, не скрытое, как прежде, лицевой пластиной шлема: — Руку, — требует голос. Голос снова кажется знакомым. И в голове вихрем проносится ощущение дежавю. — И сердце? — на автомате спрашивает он, не понимая даже, откуда это слово взялось в его голове. Но слово, словно пароль для раскодировки, ломает личность Солдата, впуская обратно в сознание все воспоминания, связанные с человеком перед ним. Тони Старком. — Если и сердце отдаешь, я согласен, — ухмыляется Старк и рывком выдергивает его из-за края. — Забирай, — шепчет Джеймс в ответ и точно знает, что будет в следующую секунду. Поэтому закрывает глаза и не вздрагивает от прикосновения чужих губ к своим.