Храм Тысячи Лепестков

Неуловимый порыв ветра проник в помещение, оттолкнулся от стен, пронёсся над водой, поигрался с лепестками лотосов и, украв их аромат, полетел наружу. Лань Хуань, тело которого было полностью расслабленно, а внимание собрано, поймал шлейф, проскользнувший мимо. На вдохе тонкий аромат наполнил лёгкие. Лань Хуань открыл глаза. Перед ним, как самое настоящее Божество, величественно возвышалась выточенная из нефрита фигура Цзян Чэна — отважного и храброго воина, который удостоился чести вознестись на небеса и принять титул Бога Войны. Храм Тысячи Лепестков — место, которое построил Лань Хуань для того, чтобы каждый, кто осмелится добраться до окраины Облачных Глубин, мог лицезреть образ Цзян Чэна. В дневное время суток подобных желающих находилось немало: люди приходили, чтобы попросить удачи в разрешении споров с недругами, чтобы попросить сохранить им жизнь на ночной охоте или же просто, чтобы поблагодарить за то, что Цзян Чэн защищает их, не позволяя случиться новой кровопролитной войне. В ночное же время суток храм мог посещать только один человек. Помимо самой фигуры Цзян Чэна, из нефрита были выточены многочисленные лотосы, окружающие образ. Вместе с настоящими цветами, алтарь приобретал магическую ауру. У приходивших захватывало дух. Перед Цзян Чэном трепетали, перед ним падали на колени. Сам он нашёл посвящённое ему место приемлемым земным пристанищем. Храм был местом силы. Храм был целью заблудших путников. Храм был колыбелью для двух сердец, которых разделила судьба. Цзян Чэн стал Богом Войны, Лань Хуань обрёл бессмертие. Вечность стала для них обоих одновременно и даром, и проклятьем. Однако, какие бы испытания жизнь ни подбрасывала, слияние двух душ не разрушишь. Любовь дала сил Лань Хуаню построить храм, любовь же давала Цзян Чэну возможность спускаться с небес на землю. — Ты здесь. Уголки губ Лань Хуаня дрогнули, и он, выдерживая мучительную паузу, подсахаренную томлением, прикрыл глаза, делая вдох полной грудью. Аромат лотосов вскружил голову, даруя невероятную еле выносимую эйфорию. — Я там, где моё сердце. Цзян Чэн, стоявший прямо за спиной Лань Хуаня, усмехнулся. Его рука, пальцы которой едва-едва касались волос Лань Хуаня, продвинулась дальше, легла на черные пряди и остановилась, но лишь на мгновенье, после чего скользнула ниже, однако, стоило ей коснуться щеки… Лань Хуань стремительно накрыл чужую ладонь своей, повернул голову и прижался к ней губами. Безупречная выдержка за секунду обратилась одержимостью, которой повелевал дикий голод. Он владел Лань Хуанем, истязая его ежечасно до той поры, пока рядом не оказывался объект страстного желания. Цзян Чэн искренне поражался способности Лань Хуаня совмещаться внутри себя две настолько отличающиеся личности: благоразумца и безумца. Однако, как бы ни была ему симпатичная первая личность, которая уравновешивала их отношения, вторая была притягательна в том плане, что Цзян Чэн не просто так стал Богом Войны — а подобное притягивается подобным. — Твоя ненасытность меня восхищает. — Ты разбаловал меня. Цзян Чэн снова усмехнулся, глядя на Лань Хуаня сверху-вниз. — Мазохизмом из нас двоих страдаю я, но, если тебе очень хочется примерить эту роль, я, пожалуй, воспользуюсь возможностью и не буду появляться здесь несколько дней, может быть даже недель, может быть даже месяцев. Выдержит ли тогда твоё благоразумие? Глаза Лань Хуаня тут же распахнулись, а пальцы сжали чужую руку мёртвой хваткой. — Мой лотос, это слишком жестоко, — пока Лань Хуань говорил, его горячее дыхание обжигало ладонь Цзян Чэна, из-за чего непрошенные мурашки сами поползли по спине. — Худшее наказание для бессмертного — это время, — ведя плечом, сбрасывая непрошенные ощущения, Цзян Чэн на секунду потерял бдительность, чем воспользовался Лань Хуань, захватив сводящее с ума тело в объятья. Пусть Цзян Чэн стал Богом, а силы у него и Лань Хуаня были почти равны. Первый Нефрит никогда не был настолько уж правильным, насколько себя подавал, именно на его коварство и покупался Цзян Чэн, когда вот таким вот образом оказывался заложником собственных чувств. С любым другим он бы не был таким рассеянным и обнажил бы меч. Потерянная секунда стоила ему слишком многого — Лань Хуань буквально распластал его под собой, но сумел сдержаться и не предпринял ничего более невинного касания губ к всё той же ладони, — Не того брата Вэй Усянь назвал скрытым садистом, — напрягшись разве что чуть-чуть, Цзян Чэн с ни капли не растерявшейся гордостью смотрел на Лань Хуаня снизу-вверх, получая какое-то особое удовольствие от того, что не имея в данный момент власти, он властвует над человеком, к которому по-особенному лежит сердце. — Не преуменьшай значимость Ванцзи, — Лань Хуань мило улыбнулся, соскальзывая с ладони на запястье, — мы все получаем ровно столько, сколько можем выдержать. Цзян Чэн посмеялся с игры слов и скрытого смысла, вложенного Лань Хуанем. Ему стоило собой гордиться — он во многом превзошёл Вэй Усяня. — Могу сказать, что это работает в обе стороны. Теперь же мурашками покрылся Лань Хуань. Поцелуй в запястье получился каким-то совсем уж влажным и откровенным. — Когда я прихожу сюда, то оставляю благоразумие снаружи. — Когда ты приходишь сюда, ты его вообще не берёшь с собой. — На небесах все такие остроязычные? Саньду Шэншоу, Вы не были таким, будучи обычным смертным. — Если бы уважаемый Лань Цижень знал, кого он вырастил, он бы полностью разочаровался в своих воспитательных способностях. — Не разочаровался бы и, мой прекрасный лотос, он не глупец, он уже давно догадывается, однако, почему-то мне кажется, что это его нисколько не огорчает. Цзян Чэн не стал отвечать на последнюю реплику, однако, выражение его лица говорило о многом. — Ты наблюдал сегодня за мной? — спросил Лань Хуань, продолжая покрывать поцелуями ладонь и запястье. Он не сводил пристального взгляда с Цзян Чэна в надежде получить как можно больше от сегодняшней встречи — ментально и тактильно. Он соскучился. Хотя, Цзян Чэн бы сказал, что проголодался, ибо аппетиты Лань Хуаня в тактильных контактах имели чудовищные размеры. — Не могу же я целый день смотреть только на тебя, — ответив абсолютно серьёзно, Цзян Чэн вздрогнул от того, что Лань Хуань совершенно неожиданно больно укусил его за указательный палец. — Один из обидных недостатков того, что теперь ты живёшь на небесах, — мило улыбнувшись, Лань Хуань поцеловал кончик укушенного пальца. — Ты хочешь слишком многого. — Нет, любовь моя, ты ошибаешься, я хочу ещё больше. Цзян Чэн очень пристально посмотрел на Лань Хуаня. Он кожей чувствовал, что сегодня тот какой-то уж слишком возбуждённый. — Не жадничай, — но, чтобы вытащить из Лань Хуаня информацию, Цзян Чэну пришлось пойти на хитрость — шутливо ответив, он попытался расслабить их обоих. — Не могу, — совершенно искренне расстроенно выдохнув, Лань Хуань ткнулся носом в ладонь Цзян Чэна, сжимая его запястье изо всех сил. Левая бровь Цзян Чэна поползла вверх. В рывке приподнявшись, сев, он приблизился к Лань Хуаню, перехватил пальцами его лицо и несильно сжал за подбородок, заставляя сфокусировать взгляд и внимание. Лань Хуань даже перестал дышать. — Что могло случиться за то время, пока я отворачивался? — вкрадчиво поинтересовался Цзян Чэн, едва-едва касаясь губ Лань Хуаня своими, но не более того. — Я учил детей убивать монстров, — прошептав, Лань Хуань с жаром выдохнул на любимые губы, после чего не сдержался и, игнорируя жёстко сжимающие его пальцы, поцеловал Цзян Чэна, одной рукой продолжая крепко сжимать чужое запястье, а вторую положив на чужую шею — чтобы кое-кто не думал отстраниться. Цзян Чэн много о чём думал, но явно не о том, чтобы мешать Лань Хуаню целовать его. Более того, он позволил ему самым наглым способом вторгнуться языком в свой рот. Ему самому не хватало этих жалких крох близости, которых они оба были лишены лишь потому, что один вынужден был владеть целым орденом, а другой защищать людей, внимательно следя за ними с небес. Цзян Чэн не сопротивлялся, что позволило Лань Хуаню проявить настойчивость. В итоге Цзян Чэн лишился заколки в своих волосах, а Лань Хуань приобрёл возможность запутаться пальцами в длинных прядях. Поцелуй быстро из скромного превратился в неистовый. Лань Хуань целовал так, будто хотел съесть, будто Цзян Чэн был кувшином с водой, а он не мог напиться. Дрожь охватила тело, когда Лань Хуань понял, что не может остановиться, что вот его руки только-только придерживали, как уже стремятся смять. Цзян Чэн был целиком и полностью в его руках. — Сичэнь… — Цзян Чэн успел это прошептать после того, как Лань Хуань на мгновенье остановился и до того, как он предпринял более откровенные действия, — каждый вечер ты встречаешь меня так, будто видишь в последний раз, — фыркнув, он посмотрел на Лань Хуаня весьма покровительственно, облизывая при этом губы с таким призывом, будто специально дразнил, — нам надо что-то с этим сделать. Лань Хуань посмотрел Цзян Чэну прямо в глаза и улыбнулся ему так мило, насколько мог. — Мне слишком тебя не хватает. Цзян Чэн немного помолчал, после чего ответил: — Поэтому ты мучаешь детей. Безупречный Лань Хуань остался в образе. — Я учу их, — поглаживая Цзян Чэна кончиками пальцев под волосами, Лань Хуань разглядывал шею, которую, кстати, тоже неплохо было бы поцеловать. — Ты даёшь им слишком трудные задания, — Цзян Чэн не унимался, пытаясь заставить Лань Хуаня посмотреть в корень проблемы, — не упирайся, мы оба знаем, почему ты это делаешь. Лань Хуань снова посмотрел Цзян Чэну в глаза и вымученно улыбнулся. — Трудные задания — больше ничего, — выглядело так, будто он хотел оправдаться, — в конце концов, как ещё сделать их сильными? — Я верю в твоё благоразумие, — говоря это, Цзян Чэн вкладывал очень много смысла. Лань Хуань должен был его услышать, — ты и сам прекрасно понимаешь, как важно сохранить молодое поколение, не дать им сломаться. — Разумеется, Господин Цзян, — внимательно выслушав, Лань Хуань склонил перед Цзян Чэном голову, будто сам был молод и неопытен, — я воспитываю их для того, чтобы Вы были довольны, — и засмеялся. Цзян Чэн смешно надулся и фыркнул, сложив руки на груди, приобретя тот самый грозный вид, который обычно имел честь лицезреть Вэй Усянь. — Господин Цзе У Цзюнь! — Ах, — Лань Хуань перестал смеяться, но не улыбаться, тут же хватаясь рукой за сердце, — скажи это ещё раз… Цзян Чэн закатил глаза, пытаясь не растерять суровости, но куда там, когда Лань Хуань так ослепительно улыбается и так сладко шепчет. — Господин Цзе У Цзюнь, в самом деле! Этого хватило, чтобы, совсем растеряв всякий стыд, Лань Хуань крепко схватил Цзян Чэна, уложил его обратно на лопатки и навис сверху. Улыбка всё ещё была сладка, как мёд, но вот взгляд… Цзян Чэн пусть и был Богом, но терял всю свою силу, когда на него вот так смотрели. — Ваньинь… Но у Цзян Чэна ещё осталось немного бравады на языке, поэтому он перебил Лань Хуаня: — Ты теряешь время. — Я смакую каждый миг, мой несносный лотос. Цзян Чэн никогда не был терпеливым мальчиком. К тому же, он прекрасно знал, чем всё кончится. Вытянув руку, обхватив Лань Хуаня за шею, он слегка приподнялся для того, чтобы в следующий миг поймать жаждущие поцелуев губы. Больше никаких смакований. Благоразумие, как и целомудрие Лань Хуань оставлял за дверью. Цзян Чэн был Богом Войны, Лань Хуаня смело можно было провозглашать Богом Наслаждения. Они вполне удовлетворяли аппетиты друг друга. С какой страстью эти двое сражались, с такой же они набрасывались друг на друга, когда заканчивали словесную прелюдию. Справедливости ради, не все их встречи заканчивались сексом — иногда Лань Хуаню было достаточно просто приласкать свой нежный лотос. Однако, чтобы удовлетворить Цзян Чэна, приласкать вовсе не значило, что это будут невинные поглаживания, легкие поцелуи и тёплые объятья. Цзян Чэна сводили с ума не только губы, но и руки, которые у Лань Хуаня, благодаря музицированию на флейте, с удивительной ловкостью находили такие места, что от прикосновений к ним сносило голову. Богу Войны трудно найти удовлетворение в мирное время, поэтому он его ищет другими способами. Лань Хуань же тем временем нашёл все узлы, которые нужно развязать, чтобы получить доступ к телу. Он уверенно раздевал Цзян Чэна, успев зацеловать губы и шею. Цзян Чэн всегда был такой горячий, что морозное дыхание Лань Хуаня приходилось очень кстати. Невозможно было не желать тактильных контактов. Особенно тогда, когда одежда переставала быть препятствием. — Моё сердце трепещет каждый раз, когда я её вижу, — стащив с Цзян Чэна верхние одежды, Лань Хуань выпрямился, сел, притянул тряпки к себе и ткнулся носом там, где была спрятана лента, которую он сам же подарил Цзян Чэну. Цзян Чэн носил её возле сердца, приштопанную так, что не оторвать. — Ты слишком сентиментален, — фыркнув, Цзян Чэн доделал за Лань Хуанем то, что тот начал, но прервался — разделся до конца, при этом не утруждаясь, не поднимаясь. В итоге он остался лежать на полотне нижних одежд абсолютно голый. — Мой милый лотос, конечно, менее романтичен, но я не жалуюсь, — всё это время разглядывая Цзян Чэна, крепко цепляясь за ткань, Лань Хуань, в конце концов, бережно отложил её в сторону, чтобы всецело сосредоточить внимание на объекте обожания, — мне даже думать больно о том, что ты мог бы достаться кому-то ещё… Цзян Чэн посмотрел на Лань Хуаня очень многозначительно: — И давно у тебя такая ерунда в голове? Цзян Чэн достаточно раздразнил Лань Хуаня. Слова были не нужны. Лань Хуаню, в самом деле, было трудно избавиться от дурацких мыслей, поэтому, не став отвечать на вопрос Цзян Чэна, он всё прекрасно показал, накинувшись на него с объятьями, подгребая под себя, стискивая нетерпеливыми руками. Цзян Чэн только и успел, что сделать вдох, как к его губам припали с жарким поцелуем. Да, конечно, он поддавался и отдавался Лань Хуаню, но это никогда не означало, что он позволит себе быть абсолютным пассивным. Он стянул с головы Лань Хуаня ленту, которую тот уже никому никогда не отдаст, испортил его прическу, намотав длинные пряди на кулак. Пусть Лань Хуань доминирует, но в то же время помнит, что он не берёт, а укрощает. Пусть не расслабляется, одним словом. Лань Хуаня это так завело, что он весь изошёл мурашками. Он совершенно забыл о том, что сам должен снять хотя бы часть одежды, что в данный момент серьёзно препятствовало тому, чтобы стать с объектом своей любви ближе. Цзян Чэн прекрасно справился, умудрившись не порвать тонкие одежды клана Лань. Обнажённый Лань Хуань — то ещё зрелище. Эстетичен до невозможности. Тело Цзян Чэна украшали шрамы. Он не был так уж идеален, но от того Лань Хуань не желал его меньше, наоборот, он уделил внимание каждому росчерку, дотронувшись до него. Отчего-то Цзян Чэн в тех местах был крайне чувствителен. Он пропускал стон за стоном, пока Лань Хуань целовал его. Удивительно, как язык Лань Хуаня мог изрекать льющиеся музыкой речи и заодно умел завязать узлом язык оппонента. В прямом и переносном смысле. Цзян Чэну больше нравилось в прямом, он вообще был очень тактильный. Он отвечал с не меньшей страстью, он мог позволить себе долго не дышать, потому что к чему вообще нужен воздух, когда губы Лань Хуаня намного важнее? Иногда Цзян Чэн впрямь заигрывался и рвался доминировать, однако, все его порывы выражались в смене позы. Стоило им обоим коснуться друг друга телами, как все мысли сосредоточились на одном. Какая, к чёрту, разница, как, когда ты просто хочешь? Лань Хуань, будучи любовником очень внимательным, не оставил без прикосновения ни один участок кожи: он прошёлся по бокам, погладил бедра, потискал ягодицы, а когда добрался до талии, рывком приподнял и прижал Цзян Чэна к себе так, что между их телами не осталось ничего, кроме вожделения. Цзян Чэн так увлёкся, настолько потерялся в поцелуях, что не заметил, как снова оставил алые борозды от ногтей на спине Лань Хуаня. Тот, судя по всему, тоже не заметил. Грубость вперемешку со страстью была обычным делом. Однако, при всей своей тяге к проявлению жестокости, Лань Хуань крайне щепетильно относился к вопросу интимного соития — ему было важно, чтобы в процессе Цзян Чэн не получил никаких лишних травм. Цзян Чэну было как-то всё равно, но почему-то его милый Цзе У Цзюнь страдал вот такими вот заморочками. Но, чтобы получить свою порцию адреналина, Цзян Чэн вынуждал Лань Хуаня быть напористым и грубым, а именно, смазывал себя маслом до начала встречи. Лань Хуаня это злило. — Мой прекрасный лотос, — иступлено прошептал Лань Хуань в губы Цзян Чэна, когда соизволил прервать поцелуй, пальцами в это время во всю ощупывая упругие из-за жёстких мышц ягодицы, — ты ведь понимаешь, что это твоя и только твоя вина? — он даже приподнялся, только бы посмотреть в глаза и укорить Цзян Чэна. — Ты о чём? — усмехнулся Цзян Чэн, прекрасно понимая о чём Лань Хуань говорит, но имея смелость дразнить его. Лань Хуань смотрел так, будто в самом деле был раздражён. — Ты нарочно делаешь так, как я не люблю! — Вэй Усянь, насколько я знаю, тоже делает много чего, что не нравиться Лань Чжаню, и тем не менее. — Не сравнивай меня с Ванцзи! А это уже было серьёзно. Цзян Чэн от изумления бровь выгнул. — Нашёл к кому приревновать. Лань Хуань перехватил одной рукой подбородок Цзян Чэна, слегка тряхнул его и сжал, заставляя замолчать. Сам он наклонился низко-низко, проникновенно и внимательно вглядываясь в светлые глаза. — А ты, мой дорогой, нашёл самый неудобный момент, чтобы дать повод. — Тебе так трудно смириться с тем, что на меня можешь смотреть и молиться не только ты? — нахмурившись, Цзян Чэн начинал злиться, но ничего не предпринимал для того, чтобы заставить Лань Хуаня перестать. Вместо ответа Лань Хуань жёстко поцеловал Цзян Чэна, укусив его за губу. Цзян Чэн от неожиданности зашипел, покрылся непрошенными мурашками, схватил Лань Хуаня за руку, которой тот сжимал его подбородок, но это всё нисколько не умалило желание Лань Хуаня, наконец, взять свой непослушный лотос. Время романтики кончилось, тем более что Цзян Чэн сделал большую ошибку, нехорошо раздразнив Лань Хуаня. Тот, в самом деле, был очень ревнив. Если до попадания Цзян Чэна на небеса, эта ревность не выражалась слишком ярко, то после она проявила себя во всей красе. Цзян Чэн большую часть времени оставался недосягаем — и это убивало Лань Хуаня. Вот почему он так сходил с ума от прикосновений, от близости. Пусть Цзян Чэн не сопротивлялся, но выражал недовольство тому, что Лань Хуань опять делал проблему из ничего. Лань Хуань повёл себя как жадный собственник, когда подгрёб Цзян Чэна под себя, раздвинул его ноги, уместил их на себе и, удерживая настолько одержимо, будто тело под ним может куда-то деться, овладел им. У Цзян Чэна аж перед глазами потемнело. Он издал короткий стон и вцепился в чужие плечи. Пусть он был готов, а всё равно каждый раз поражался тому, как его тело может вместить в себя такое. Лань Хуань вырос большим мальчиком. Большим и вредным. Последнее Лань Хуань охотно доказал, начав двигаться, причём, он не переставал зажимать Цзян Чэна под собой, прижимая их обоих к полу. Любовь к мазохизму и Лань Хуаню победила краткое недовольство, и уже спустя несколько мгновений Цзян Чэн дышал более свободно, запрокинув голову назад, позволил Лань Хуаню метить его шею, да и вообще делать всё, что вздумается. Лань Хуань с большим удовольствием принялся покрывать поцелуями всё, что ему было доступно. Это нисколько не мешало ему двигаться внутри любимого тела, ощущать его жар, наслаждаться узостью и покорностью самого хозяина, который ласкал слух томными протяжными стонами, который льнул навстречу, оставлял следы страсти на спине Лань Хуаня, поддавался и отдавался, всем своим существом требуя не прекращать. Вечность помешанная на божественность могла не заканчиваться никогда. Однако, утром Цзян Чэн должен будет уйти на небеса, чтобы продолжать помогать людям, а Лань Хуань — следить за орденом и учить детей. У них было не так много времени, чтобы выразить накопившиеся чувства. Они так хотели друг друга, что переплелись, как и их одежды. Из-за трения тел в помещении храма стало нечем дышать. Лань Хуань, прижимая Цзян Чэна к полу, с каждым толчком стремился смять любимое тело, оставить на коже следы, что, к слову, у него получалось очень хорошо: ещё прошлые синяки не все сошли, как рядом появились новые. Стоны эхом отлетали от стен, их уносил непрошенный проказник ветер, нагло подглядывающий за актом страсти. Ненасытности Лань Хуаня можно было только позавидовать. Только в этом храме, только рядом с этим человеком он мог раскрыться и не бояться разрывающих его эмоций. Его растили слишком… слишком хорошим мальчиком. Чем больше добра и света в него вкладывали, тем больше крепла тёмная сторона. Лань Хуань вовсе не боялся её — он наслаждался, как наслаждался растрёпанным видом Цзян Чэна, волосы которого разметались, дыхание которого участилось, мышцы дрожали, а весь образ мощи и силы сделался настолько развратным, что сносило голову. Лань Хуань издавал звуки, больше похожие на смесь рычания и стонов. Если бы он только мог взять от Цзян Чэна больше… Цзян Чэн же отдавал ему всё без остатка — подставляя шею, подмахивая бёдрами, обнимая ногами за пояс крепче, прижимая к себе, ведя себя откровенно по-блядски… разнуздано, как и положено душе Войны. Как только Лань Хуань кончил, финальным своим толчком доведя до оргазма и Цзян Чэна, он и не подумал подниматься — взял, да приник к объекту своей любви, находя силы на то, чтобы поцеловать ещё, ещё хоть куда-нибудь. И Цзян Чэн охотно подставлял губы, хотя его раздражала излишняя потливость и натёртые лопатки. — Мне доставляет удовольствие попирать твою божественную честь, А-Чэн… — промурлыкал Лань Хуань Цзян Чэну на ушко, не испытывая при этом должного стыда. — Цзе У Цзюнь, Вы бы уж молчали, — фыркнув, Цзян Чэн усмехнулся, почесывая Лань Хуаня под волосами так, будто тот был большим котом, — разве эти слова достойны Вас? — Меня да, видишь, я даже не отрицаю, что ужасен. Лань Хуань, видимо, вообще не планировал больше двигаться, потому что он намертво своим телом пригвоздил Цзян Чэна к полу. К слову, он даже не удосужился выйти из тела Цзян Чэна, продолжая как бы даже после секса «попирать» чужую божественную честь. — Сичэнь, ты как ребёнок. Тут уже расфыркался Лань Хуань, и Цзян Чэну настолько это показалось смешно, что он не удержался, засмеялся и, намотав чужие волосы на кулак, подтянул голову Лань Хуаня к себе, коротко поцеловал его губы и отпустил. Завозившись, он дал понять, что хочет встать. Лань Хуань нехотя, но позволил ему это сделать: сначала сел сам, а потом, будучи всё же отчасти порядочным, подал руку. Цзян Чэн с благодарностью принял жест помощи и неспеша поднялся, сверкая перед самым носом Лань Хуаня обнажённым рельефом, облачённым в пот и сперму. — А дети тянут всё подряд в рот, можно я тебя оближу? — Нет! И пока Лань Хуань в самом деле не вздумал ничего вытворить, Цзян Чэн отправился к воде, чтобы освежиться. Его нисколько не напрягла холодная вода, он спустился по нефритовым ступенькам, окунулся с головой и, вынырнув, издал вздох облегчения, прикрыл глаза, направив взор на свою собственную фигуру на пьедестале. — Когда целый день проводишь, наблюдая, невольно становишься участником странных разговоров. — Что-то интересное услышал сегодня? — поинтересовался Лань Хуань, с лёгкой полуулыбкой разглядывая стекающие по спине Цзян Чэна капли. — Хм, — поморщив нос, Цзян Чэн обернулся, поводил руками по воде, нагнал волн, после чего медленно пошёл вверх по ступеням, — слышал, как один монах посоветовал девушке, которая не может забеременеть, принять мою сперму, мол, тогда она не только забеременеет, но и родит великого воина, — подняв взгляд на Лань Хуаня, Цзян Чэн усмехнулся — тот крайне плохо скрывал намерение убить этого монаха, который посмел бросить столь опрометчивую фразу, — и знаешь, я ни столько удивился тому, что он в принципе что-то такое ей сказал, сколько тому, где он вообще думал посоветовать ей взять мою сперму? Лань Хуань, завороженный зрелищем, отвлечённый от мысли, что какой-то так невежа монах посмел посягнуть на святое, медленно поднялся и, подойдя к Цзян Чэну, не без трепета коснулся пальцами его щёки, размазывая капли. — Когда тебя зовут, ты ведь откликаешься только на мой зов? — вкрадчиво поинтересовался Лань Хуань, обводя большим пальцем нижнюю губу, надавливая на неё, заставляя Цзян Чэна смотреть себе в глаза. — Ещё племянника и бестолкового Вэй Усяня, — хмыкнув, Цзян Чэн поймал зубами кончик чужого пальца, прикусил, да и отпустил, чмокнув напоследок. — Значит, я могу не волноваться. Цзян Чэн закатил глаза. — Периодически меня зовут всякие смельчаки, думающие, что смогут победить меня и занять место Бога Войны. — О, какая глупость, — Лань Хуань рассмеялся, не упуская возможности обнять Цзян Чэна и прижаться к нему, несмотря на то, что тот был мокрый — Лань Хуаню был важен сам факт тактильного контакта, — никто не победит тебя, любовь моя. Даже я. — Тем не менее, ты побеждаешь меня каждый раз, как только я оказываюсь здесь, — оказавшись уткнувшимся Лань Хуаню носом прямо в ухо, Цзян Чэна прошептал эти слова, не без удовольствия разглядывая на чужой спине свежие царапины поверх старых. — Это — другое. Ну, разумеется, другое. Цзян Чэн и не спорит. — Я буду скучать, отрада моей вечности, — стиснув Цзян Чэна изо всех сил, Лань Хуань прижался губами к его шее, — не оставляй меня надолго, видишь, разлука сводит меня с ума… — Сичэнь, — вздохнув, Цзян Чэн нахмурился, обнимая Лань Хуаня в ответ, — мы оба знаем, что ты в состоянии оставаться в здравом уме и твёрдой памяти. Мне хватает А-Лина, уж ты-то будь благоразумным. — А-Лин совсем ребёнок… — пробурчал Лань Хуань, пряча лицо в мокрых прядях, полной грудью вдыхая ярко выраженный аромат. — Уже нет! Он взрослый парень! — Ладно, хорошо, — пусть это далось Лань Хуаню тяжело, но он отпустил Цзян Чэна, подарил ему напоследок невинный поцелуй в губы и милую улыбку, — мой драгоценный лотос, я тебя услышал. Цзян Чэн сделал вид, что поверил. Или не сделал. Вздохнув снова, теперь уже он сгрёб Лань Хуаня в объятья, крепко сжал его и прошептал: — Помни о том, что я всё вижу, Сичэнь. Даже то, что внутри тебя. *** — Господин Цзе У Цзюнь, наш отряд готов, ждём только Вашей команды! — отрапортовав, Лань Цзинъи остался дожидаться дальнейших указаний. Юный наследник ордена Лань уже давно перерос то ребячество, которым грешил в отрочестве. Когда другие смотрели на него, то видели вовсе не ребёнка, а молодого мужчину, которому доверяли сложные поручения, которому доверяли руководить отрядами молодняка, когда тех отправляли на ночные охоты. Лань Цзинъи очень доверяли, а сам Лань Хуань лично следил за всеми успехами, продолжая присматриваться, продолжая находить всё больше плюсов в пользу того, что в будущем Лань Цзинъи сможет занять место главы ордена Лань. Несмотря на то, что Лань Хуань обрёл бессмертие, он не собирался до конца времён быть вместе со своим орденом, в конце концов, у него были планы провести отведённую ему вечность где-нибудь в уединении, где никто не потревожит его одиночество, ну, разве что одно Божество. — Веди их, тебе я доверяю, как самому себе. Получив одобрение, Лань Цзинъи ещё немного поулыбался, после чего состроил грозную гримасу, развернулся и отдал приказ вставать на мечи. Лань Хуань не без гордости наблюдал со стороны, как умело его мальчик руководит процессом. В этот раз он дал им особо важное задание, отличавшееся высоким уровнем опасности. Однако, решение отправить молодняк не было спонтанным — ребята, пусть и юные, но прошли необходимое обучение, подтвердив знания на практике, к тому же, их было много, что означало, что с одним монстром они запросто справятся. Лань Хуань явится на помощь, только если обстоятельства действительно того потребуют, однако, он был уверен в том, что Лань Цзинъи грамотно организует работу, и всё пройдёт хорошо. Монстр, к которому Лань Хуань отправил убить, недавно съел целую деревню. Слухи твердили о том, что тварь очень вёрткая, имеет крайне неприятный вид и щупальца, торчащие из-за спины. Щупальца как бы образовывали защитный панцирь, однако, сказать, что существо было похоже на черепаху — нельзя. Другими подробностями о внешнем виде и способностях никто из очевидцев не знал. С годами монстры научились приспосабливаться, мутировали и обретали способности, наличие которых вводило в состояние ужаса. Заклинатели в свою очередь вынуждены были становиться сильнее и хитрее. Лань Хуань и предположить не мог, что что-то пойдёт не так. Как только отряд скрылся из виду, Лань Хуань отправился заниматься затратными по времени, но очень важными делами ордена. Ему предстояло составить отчёты по каждому ученику, который прошёл начальную ступень обучения и выполнил практическое задание. Ничего не предвещало беды. Через два дня пришёл сигнал бедствия. Лань Хуань, когда до него дошли обрывки информации, вынужден был бросить все дела и рвануть на выручку, однако, когда он прибыл на место, оказалось, что он опоздал. Всё закончилось ещё до того, как он успел встать на меч — он ничего бы не смог сделать. Деревня, в которой отряд застал тварь, сплошь была усеяна трупами разорванных на куски молодых адептов. Никто не выжил. Лань Хуань был шокирован той жестокости, которую увидел. Дети… его бедные дети оказались в ловушке. Всех возможностей монстра не знал никто, и это обернулось катастрофой. Мало того, что тварь пожирала человека, вселяясь в его тело, так ещё она обладала разумом. Конечно, сошедшие от страха с ума молодые парни и девушки не смогли ничего сделать. Сигнал бедствия подал Лань Цзинъи. Лань Хуань думал, что увиденное — самое жуткое, что его придётся испытать в тот день, но всё изменилось, когда он нашёл полуживым главу отряда. Лань Цзинъи стал последней жертвой. Он был уже почти мёртв, потому что тварь заняла его тело, однако, он боролся. Убить тварь можно было только лишь добив Лань Цзинъи. Пока он боролся, он одновременно удерживал монстра в себе. Пусть он не смог спасти никого из своего отряда, он мог хотя бы унести чудовище вместе с собой в могилу. Смерть — достойная настоящего воина. — Глава Лань… Лань Цзинъи полулежал, привалившись к дереву. Его рука дрожала, сжимая меч. Если бы он только мог, он бы перерезал себе горло. Лань Хуань, конечно, повидал многое, но видеть умирающего ребёнка, который буквально рос на его глазах — это было невыносимо. — Прошу Вас, Вы должны меня убить… — Мальчик мой, — Лань Хуань не смог подойти ближе, оставшись стоять на расстоянии пары метров. Надолго в его памяти отпечатается этот миг. Лань Цзинъи выглядел совсем плохо: глаза налились кровью и почернели, на руках вздулись вены, а из-за спины торчали щупальца. Он был полностью поглощён и сохранял разум, в то время как злой чужой разум отравлял его мозг, — я виноват в том, что произошло, я отправил вас на верную смерть. -Нет, Господин Цзе У Цзюнь, это я Вас подвёл… я переоценил свои силы… — Лань Цзинъи говорил, не обращая внимание на то, как с уголков его губ стекает кровь, как её становится так много, что ещё чуть-чуть и он захлебнётся, — Ваша вера была на моей стороне… мне просто не хватило мудрости, тогда бы никто не погиб… Сердце Лань Хуаня не выдержало, как и он сам. Он буквально рухнул на колени перед Лань Цзинъи. — Моей веры было недостаточно… Чего точно было недостаточно, так это смелости Лань Хуаню прекратить мучения своего племянника. Лань Хуань никогда этого себе не простит. *** Не помогал ни зов, ни свечи, ни благовония, ни даже молитвы. Ни одна просьба спуститься. Прошло несколько дней, а Цзян Чэн так и оставался нем к просьбам Лань Хуаня появиться. Храм Тысячи Лепестков превратился в свалку из свежих и засохших лепестков лотосов, из бумажных клочьев, из пепла. Терпение Лань Хуаня кончалось, хотя он прекрасно понимал, почему Цзян Чэн отказывается его видеть. — Разве ты не чувствуешь мою боль… — прошептал Лань Хуань в пустоту, вглядываясь в нефритовые очи Цзян Чэна. Всегда безупречный Лань Хуань терял самообладание. Он даже на людях последние сутки не появлялся, потому что боялся навредить кому-нибудь неосторожным словом или же, что маловероятно, но вполне возможно, действием. — Я как будто потерял собственного ребёнка… — Ты убил его! Лань Хуань вздрогнул и оступился — настолько громко прозвучал голос Цзян Чэна. Лань Хуань обернулся, увидев разгневанного любимого человека, который буквально презирал его взглядом. — Я прекратил его мучения, Ваньинь, я должен был это сделать… — глупо было оправдываться, Лань Хуань звучал крайне растерянно. — Ты знаешь, о чём я говорю! Твоё милосердие, когда Цзинъи мучила агония — ничто в сравнении с тем, как подло ты поступил, отправив его и весь отряд на верную смерть! Вот оно и случилось, то, о чём я говорил! Это всё твои разговоры о том, чтобы сделать их сильнее! Твоя одержимость мною заставляла детей выполнять трудные задания! Если бы только я имел право вмешаться, я бы ни за что не стал смотреть, как все в отряде один за другим захватывались монстром, убивали себя и товарищей! И ты ещё смеешь говорить мне о своей боли?! — А-Чэн… — Лань Хуань сделался совсем несчастным. Он потянулся было дотронуться до Цзян Чэна, но тот сделал шаг назад, дав понять, что сейчас ему нет дела до объятий, что сейчас он зол и расстроен, что его боль куда честнее боли человека, которого он любит, но не может простить за то, что тот сделал, — каждый может совершить ошибку… При чём тут моя одержимость тобой? Эта часть меня никогда не касалась посторонних, тем более юных адептов! Я был уверен в том, что они справятся, все они прошли практику и показали себя умелыми заклинателями, к тому же… Цзинъи был закалённым в боях и опытным командующим! — Ты сейчас пытаешься обвинить его в том, что произошло?! — Цзян Чэн мгновенно оказался перед Лань Хуанем, схватив его за плечи и встряхнув. — Нет! — удивление Лань Хуаня не было поддельным. Крепкая грубая хватка Цзян Чэна произвела на него впечатление. Будучи зависимым от касаний именного этого человека, Лань Хуань едва не растерял понимание происходящего, однако, постарался и смог взять себя в руки, — Этим я лишь хочу подтвердить свою уверенность в том, что отряд должен был справиться! На всё воля случая, любовь моя! Я не пытаюсь отгородиться от собственной вины, наоборот, я принимаю её, я хочу, чтобы она продолжала терзать меня, ибо я это заслужил! Цзян Чэн несколько секунд вглядывался в лицо Лань Хуаня, после чего отпустил его плечи, издал гневный рык и отвернулся. Он сжимал и разжимал кулаки, принявшись пинать шуршащие под ногами лепестки и бумагу. — Ты мог пойти с ними! Ты мог отправить кого-то более опытного! Но ты поступил иначе, ты был слишком самоуверен! Цзинъи мог бы стать Главой ордена Лань… он был достоен этого поста… — договорив, Цзян Чэн обернулся, перестав топтать то, что Лань Хуань, будучи не в себе, разбросал, — Всё из-за твоего недостойного желания привлечь моё внимание… У Лань Хуаня сердце заболело от того, каким тоном Цзян Чэн это сказал. — Зачем ты делаешь из меня монстра? Цзян Чэну самому подурнело от того, что нечто подобное вырвалось из его губ, но он сказал то, что было у него на уме. Он всегда был честным. Честным и немного несдержанным. Ему казалось, что Лань Хуань недостаточно раскаивается, что недостаточно сожалеет, что о смерти Мэн Яо он сожалел куда сильнее… Факт последнего, стоило Цзян Чэну только вспомнить, выбешивал больше всего. Да, это было давно, но это было. — Если хочешь знать, не ты один воспринимал Цзинъи как своего ребёнка, — чтобы хоть как-то успокоиться, Цзян Чэн, не в силах смотреть на Лань Хуаня, встал к нему в пол-оборота, сложив руки на груди, — видя, как ты относишься к нему, как радеешь за его будущее, я стал воспринимать его, как наше с тобой общее благо… Да, я виню тебя в его смерти, но я и сам виноват… — недолго помолчав, Цзян Чэн снова сжал-разжал кулаки, — я ведь видел, на что они идут, но я понадеялся на твоё благоразумие, Сичэнь… Со стороны Лань Хуаня было слишком тихо — Цзян Чэн так и не услышал ответа. Обернувшись, он наткнулся на весьма странный взгляд, которым одарил его Лань Хуань. Обстановка по-прежнему оставалась напряжённой. Эта заминка позволила Цзян Чэну осознать, что он слишком распалился, что надо бы остыть. Лань Хуань молча продолжал смотреть. Он явно был очень удивлён, но ещё Цзян Чэну хотелось бы, чтобы он задумался над тем, что он сделал. Однако, ситуацию это всё равно не исправит — Лань Цзинъи мёртв. — Прости, мне трудно находиться здесь. Я пойду. Порыв ветра унёс Цзян Чэна. Лань Хуань остался один. Лишь исчезновение любимого человека привело его в чувства. Конечно, он не имел права сейчас звать Цзян Чэна, чтобы тот хотя бы обнял на прощанье. Плечи всё ещё горели от грубого прикосновения. Лань Хуань погладил их, издавая тяжёлый вздох. После разговора осталось странное послевкусие. Не так всё должно было закончиться. Однако, несмотря на то, что Цзян Чэн обвинял и ругался, последнее, что он сказал, произвело на Лань Хуаня куда более сильный эффект. Цзян Чэн тоже воспринимал Цзинъи как ребёнка. Из-за него. Из-за Лань Хуаня. Лань Хуаню нужно было подумать. Подумать и покаяться, потому что он всё ещё оставался страшно виноват. Потеря мальчишки — слишком сильный удар. Цзян Чэн добил своими словами, пусть и был отчасти прав. Может, он, Лань Хуань, действительно заигрался, не заметил, как из-за недостатка близости того, в ком нуждался каждый день, представлял трудности в жизни других? Лань Хуань не пережил бы, если бы потерял ещё и Цзян Чэна из-за собственной глупости. *** Как итог — они не виделись пару недель. Несмотря на то, что Лань Хуань продолжал исправно приходить в храм, Цзян Чэн ему не являлся. Лань Хуаню требовало набраться терпения. Время помогало ему думать. Он был слишком погружен в навалившиеся дела ордена, в траур по адептам, в странные мысли о потере частички себя. Что-то особенно не давало Лань Хуаню покоя, но он никак не мог понять что. Но на закате четырнадцатого дня вынужденного одиночества он понял, что терзало его мысли, что не давало ему спать, что плотно засело на душе. Лань Хуань вызвал Цзян Чэна насильно — проделав призыв на крови. Цзян Чэн застал его как раз заживляющим ладонь. — Ты совсем с ума сошёл?! — разумеется, иной реакции не могло последовать кроме той, что Цзян Чэн был крайне зол на выходку. Лань Хуаню было не до ответов на очевидные вопросы, как только Цзян Чэн приблизился к нему, он поднялся, скользнул навстречу и захватил любимого в объятья. Цзян Чэн так оторопел, что проглотил приготовленные недовольства. На мгновенье они оба замерли. — Лотос мой, роди мне ребёнка. Цзян Чэн подумал, что ослышался. Весь гнев мгновенно сошёл на «нет». — Что? — даже не пытаясь выбраться из хватки объятий, Цзян Чэн посмотрел на Лань Хуаня, осторожно укладывая ладони на его плечи. Лань Хуань немного отпрянул, чтобы удобнее было смотреть Цзян Чэну в глаза. — Роди мне ребёнка. Второй раз сложно было ослышаться, а голос Лань Хуаня звучал весьма твёрдо. Цзян Чэн понятия не имел, как ему реагировать. — Сичэнь, ты в порядке? — логично было поволноваться за чужое психическое здоровье. — В порядке, — Лань Хуань кивнул, крепче сжимая Цзян Чэна в объятьях, — я много думал эти дни… мою вину ничем не искупить. Цзинъи уже не вернёшь к жизни, а его потеря — слишком велика для всего ордена. Для нас с тобой, — Лань Хуань сделал акцент на последних словах, — поэтому я прошу тебя родить ребёнка. Он будет мой и твой, он будет оплотом нашей с тобой любви. Больше никаких ошибок и самодурства. Клянусь, я со своей стороны сделаю всё, чтобы он прожил долгую и счастливую жизнь. Цзян Чэн был в таком шоке, что никакими словами не описать. Наверное, напади на него сейчас лютый мертвец, он проворонит атаку. — Сичэнь, это невозможно! — нервно фыркнув, Цзян Чэн попытался отступить, но Лань Хуань держал слишком крепко. — Ты — Бог, а Боги могут всё, — настаивал Лань Хуань. Тут у Цзян Чэна совсем сорвало голову из-за абсурда происходящего. Он был просто не в силах бороться с объятиями Лань Хуаня, поэтому вложил весь норов в слова. — Нет, нет, Сичэнь, я не пойду на это! — протестуя так, чтобы это звучало убедительно, Цзян Чэн обнял лицо Лань Хуаня ладонями, заглядывая ему прямо в глаза, — Это противоречит законам природы! — Лотос мой, ты прекрасно понимаешь, что нам с тобой это необходимо! Для нас это выход! Я каждый день корю себя за смерть Цзинъи, за то, что лишил тебя возможности чувствовать себя родителем! Только не говори мне сейчас об А-Лине, ты знаешь, что это совсем другое! Ни ты, ни я никогда не ляжем в постель с женщиной, но без возможности переделать нашу общую боль в надежду мы не сможем дальше жить — вечность покажется пыткой… Лань Хуань всякий раз, когда ему это было нужно, отличался напористостью, что позволяло ему получать то, что он хотел, но в этот раз Цзян Чэн прямо-таки оторопел, не желая понимать, что Лань Хуань затеял это всё всерьёз. Больным он, по крайне мере, не выглядел. Лучше бы выглядел, потому что Цзян Чэна откровенно пугало то, что от него хотят. Боги… Боги, конечно, всё могут, но разве можно пользоваться положением ради собственной выгоды? Разве можно идти против природы? Как воспримет общество ребёнка, который появится на свет от союза двух мужчин, один из которых Бог, другой бессмертный? Не хватало ещё ему, Цзян Чэну, в вопросах эпатажа публики переплёвывать Вэй Усяня! — Нет! — Цзян Чэн мог и не надеяться, что одного этого слова будет достаточно, и Лань Хуань его услышит, — Сичэнь, общий ребёнок — это явно не наша история! Подумай только, даже если он у нас будет, рано или поздно он состарится и умрёт, а мы будем жить вечно! И что ты тогда предлагаешь: убиваться из-за того, что мы пережили собственное дитя, или тебе захочется родить второго, что я, уж поверь мне, делать точно не буду! Я и первого отказываюсь рожать! — с каждым словом принимая всё более суровый вид, Цзян Чэн опомнился, когда понял, что сжал лицо Сичэня в ладонях, и тот стал выглядеть совсем нелепо. Пришлось его отпустить, — Гибель потенциального наследника ордена Лань, конечно, проблема, но мы не должны решать её так! Лань Хуань поджал губы, упрямо разглядывая Цзян Чэна. Было видно, что он и не думает отступать, что эта мысль так плотно засела в голову, что казалась самой логичной и разумной. — Тебе нужно время, мой лотос. — О нет, Сичэнь, не смей… — по одному уже только тону определив, что дальше будет, Цзян Чэн воспользовался своей божественной силой, чтобы улизнуть из объятий Лань Хуаня, — в этот раз у тебя не получится продавить меня! Я столько раз уступал тебе, но не в этот! Нет! И чтобы ты понял, что я абсолютно серьёзен, я уйду! И только попробуй снова призвать меня кровавым ритуалом! Последнее, что увидел Лань Хуань, прежде чем Цзян Чэн исчез, это горящий многообещающий взгляд. Что ж, Лань Хуань готов был признать, что в этот раз убедить Цзян Чэна будет сложно. Нет-нет, он вовсе не собирался насильно заставлять его рожать ему ребёнка, иначе о какой любви и благе речь? Цзян Чэн очень упрямый, зачастую он лишает себя чего-то хорошего только потому, что его принципы намертво закостенели. Лань Хуань очень постарается это исправить, в конце концов, когда-то же он нашёл способ покорить сердце грозного Юньмэнского Главы. *** Последующие несколько дней Лань Хуаню пришлось нелегко: повисший над Облачными Глубинами траур, нескончаемые дела, отказывающийся являться Цзян Чэн и попытки доказать, что ребёнок — человек, который не просто станет оплотом любви, а смыслом жизни двух людей, которые рано или поздно совсем растеряют всю свою человечность. Божественность и бессмертие — это не всегда дар, даже если тебе есть с кем провести время. — А-Лин, давненько тебя тут не было, рад встрече, — поздоровавшись с Главой Цзинь, Лань Хуань улыбнулся молодому человеку. — Здравствуйте, Глава Лань! — несмотря на то, что Цзинь Лин поздоровался в ответ достаточно бодро, радостным он вовсе не выглядел, — Извините, что вот так спрашиваю, но Вы не видели Сычжуя? — Честно признаться, нет, — Лань Хуань выглядел озадаченным, — последний раз видел его вчера вечером. У тебя что-то срочное? — Нет-нет, просто хотел повидаться, узнать, как у него дела, — кивнув, Цзинь Лин огляделся по сторонам, после чего снова посмотрел на Лань Хуаня, — как у вас всех тут дела… Лань Хуань вздохнул. Честно признаться, он был рад немного отвлечься от накопившихся дел и поболтать с кем-нибудь не из Облачных Глубин. — Все очень скорбят, А-Лин. Цзинь Лин отвёл взгляд, пнул ногой землю и сложил руки на груди так, как это делал Цзян Чэн. — Дядя заявил, что я скорблю недостаточно, что о друге можно было бы и сильнее тосковать, — тяжело вздохнув, Цзинь Лин вовсе отвернулся и прошёл несколько шагов сторону, после чего остановился, развернулся и пошёл обратно. — Он связывался с тобой? — Лань Хуань постарался не выглядеть очень уж удивлённым, — С чего он решил, что ты скорбишь недостаточно? Цзинь Лин остановился, нахмурился и повёл плечами: — Да не знаю я, он вообще какой-то нервный после смерти Цзинъи. Причём я его не звал, он сам явился, наорал на меня, много говорил о том, что мы совсем бесстрашные стали и не бережём себя. Разумеется, я всё могу понять, но я считаю, что он незаслуженно накричал, ещё и за ухо оттаскал, будто я всё ещё ребёнок! — Цзинь Лин инстинктивно потёр ухо, — Поэтому я даже в храм к нему не пойду! — А-Лин, — Лань Хуань вздохнул, слабо улыбнувшись, — твой дядя не хотел тебя обидеть, ты ведь понимаешь это? Если бы он потерял тебя… представь себе, каково бы ему было тогда… — Вот, чтобы не потерял, пусть больше не делает так никогда! В конце концов, я давно не мальчик, не хватало ещё, чтобы собственный орден считал меня несносным ребёнком, который до сих пор слушается дядю и не смеет ему перечить! Лань Хуаню с трудом давалась мысль о том, что все дети давно выросли. Вот они — взрослые и самостоятельные. Цзинь Лин уже даже ссорится с Цзян Чэном, не дурачась, а очень даже по-настоящему. Лань Хуаню стало совсем тяжело на сердце. — Извините, Цзе У Цзюнь, я пойду, поищу Сычжуя. Лань Хуань попрощался с Цзинь Лином в ответ и смотрел ему в след, пока силуэт того не исчез. *** Пусть Цзян Чэн не появлялся, но Лань Хуань всё равно продолжал приходить в храм. Конечно, он скучал, но он не смел насильно призывать Бога Войны, тем более что сердце подсказывало — делать этого не стоит. И вот, когда Лань Хуань почти уже и не надеялся, пришёл в храм для того, чтобы зажечь курильницу, даже не переступив порога, он остановился. — Ваньинь? Цзян Чэн сидел на краю купели. Услышав, как Лань Хуань позвал его, он обернулся. — Боги на небесах взволнованы. — Чем, любовь моя? — не понимая, о чём Цзян Чэн говорит, Лань Хуань прошёл в храм, подошёл ближе и остановился на расстоянии вытянутой руки. — Этим сплетникам стало интересно, — ворчливо отозвавшись, Цзян Чэн поднялся, шагнул Лань Хуаню навстречу, протянул руку и коснулся чужой щеки. Лань Хуань весь мурашками изошёл от прикосновения, не удержался, прикрыл глаза. — Мне теперь тоже интересно, — прошептав, Лань Хуань приластился к руке, наслаждаясь каждой секундой невинной близости. — Я подумал и решил, что нам с тобой дозволено и дальше нарушать законы природы. — Ваньинь, неужели мои уши мне не врут? — едва слышно прошептав, Лань Хуань не мог заставить себя смотреть на Цзян Чэна иначе, нежели шокировано, — Не хочешь ли ты сказать… Цзян Чэн его прервал, высказавшись довольно резко: — Очень даже хочу, Сичэнь! Но данное моё решение не твоя заслуга! — имея в виду то, что поводом стало не давление, которое проявил Лань Хуань, когда только предложил им завести ребёнка, а нечто совершенно другое, Цзян Чэн стался совсем хмурым, убрав ладонь от чужого лица, заложив обе руки за спину, сцепив в замок. Лань Хуань привык не обижаться на выпады на Цзян Чэна, поэтому он выдержал тактичную паузу, после чего всё же поинтересовался: — В таком случае, могу я узнать, что повлияло на твой положительный ответ, прекрасный лотос? По Цзян Чэну было видно, что прямо сейчас он не готов это обсуждать. Вместо ответа Цзян Чэн принялся раздеваться. Он стягивал вещь за вещью под немое изумление Лань Хуаня. Когда на нём осталась одна лишь вещь — лента в волосах, он и её снял, распуская слегка вьющиеся пряди. Лань Хуань потерял дар речи. Разумеется, Лань Хуань уже много раз видел Цзян Чэна обнажённым, но то, с какой страстью этот человек божественной сути раздевался в этот раз… Лань Хуань, конечно, достиг бессмертия, но это вовсе не значило, что он не мог умереть от внезапного разрыва сердца. — Цзе У Цзюнь, без Вашей помощи мы не сможем никого зачать, — вздохнув, Цзян Чэн сжалился над Лань Хуанем, смягчил и тон, и выражение лица. Лань Хуань мгновенно отмер. Растерявшись, он засуетился и на автомате принялся раздеваться, однако, сняв верхнее одеяние и сбросив его на пол, он пришёл в себя, сделал шаг к Цзян Чэну, схватил его за плечи, дёрнул на себя и прижал, носом уткнувшись в шею. — Ваньинь, не мучай меня… — взмолившись, Лань Хуань иступлено зашептал, — почему ты на это решился? Цзяну Чэну правда ужасно не хотелось обсуждать это прямо сейчас, но, раз ответ был настолько важен для любимого человека, он собрался и ответил: — Без сильных рук наши ордены загнутся. Твой преемник погиб, мой оказался бестолковым, — Цзян Чэн снова нахмурился, вспоминая, как проведывал Юньмэн, где сейчас Глава тот, кого он когда-то назначил — бесполезнее Вэй Ина оказался, — так что породить достойных — в самом деле выход. Как бы там ни было, а Лань Хуань всё равно в тайне надеялся, что Цзян Чэн захотел этого не только выгоды ради. Позволив себе ещё немного обнимать Цзян Чэна, Лань Хуань кратко поцеловал его в шею, после чего отстранился, однако не отпустил. Прежде чем Лань Хуань примкнул к губам Цзян Чэна с поцелуем, тот добавил ещё кое-что: — А племянника, как только увижу, так высеку, что сесть не сможет. Лань Хуань не выдержал и тепло улыбнулся, не без удовольствия разглядывая ворчливого и неисправимого возлюбленного: — Он уже взрослый мальчик. — Уж точно не для меня! *** — Ты так восхитителен, что мне хочется писать. Как оказалось, беременные Боги не страдают от токсикоза и болей в спине, а плохое настроение и без того было неотъемлемой частью Цзян Чэна. — О чём? Цзян Чэн пытался успокоить дух и медитировал. Его голова покоилась на коленях Лань Хуаня. На небесах все только и говорили о том, каким будет дитя Бога Войны — это страшно раздражало. — О чувствах между ветром и цветком лотоса, о том, что их любовь засеяла лотосами всё озеро… Свой рассказ Лань Хуань остановил сразу же, как только наткнулся на пронзительный взгляд Цзян Чэна. — Ты злишься или смущаешься? — поинтересовавшись, Лань Хуань старался не улыбаться слишком сильно, иначе Цзян Чэн точно не сдержится, и дело кончиться укрощением строптивого. — Тебя так перевозбудила мысль о том, что я согласился родить тебе не одного, а двоих? Тут уже Лань Хуань не сдержался настолько, что ему пришлось прикрыть губы ладонью. Цзян Чэн сел, несмотря на живот, он сделал это достаточно резко. Координация немного подвела, но Лань Хуань оказался быстрее, поймал и удержал, а чтобы Цзян Чэн не успел ничего сказать, поцеловал. — Ты даже не представляешь, как я счастлив, — обнимая Цзян Чэна, прижимая к себе, ощущая себя невероятно от того, как прижимается большой округлый живот, Лань Хуань совсем одурел, что было видно по его взгляду, — то ни одного, то сразу два. — Не забывай о том, что мир не будет столь же счастлив. — Я никогда не забывал об этом, Ваньинь, я прекрасно понимаю, что и в моём, и твоём ордене найдётся человек, которому не понравится наследник. Цзян Чэна радовало, когда Лань Хуань понимал его с полуслова. Они оба знали, что их дети одинаково найдут горя и счастья, несмотря на то, что изначально они были зачаты именно для второго. — Я не хочу обратно к этим назойливым болтунам, — проворчав, Цзян Чэн вцепился в ханьфу Лань Хуаня, спрятав лицо у него на плече. Лань Хуань погладил Цзян Чэна по голове, пряча его за широкими руками. — Скажи им, что если не перестанут болтать, я науськаю твоего брата возносить им молитвы. Уверен, после того, как Господин Вэй откроет рот, все они тут же заткнутся, — мило улыбнувшись, Лань Хуань позволил себе потискать Цзян Чэна. Никак не став комментировать тот факт, что Лань Хуань стремительно портился, Цзян Чэн представил себе то, что тот сказал и весело фыркнул: — В кое-то веки дурные таланты моего братца пригодились бы. *** Вскоре на все ордены прогремела новость о рождении двух младенцев. Кто-то верил, кто-то не верил, ну, а кто-то проверил, заявившись в Облачные Глубины. Вслед за новостями поползли и слухи, а слухи, как известно, находят самые укромные места, долетают до оседлых и странников. Так в один прекрасный вечер до Храма Тысячи Лепестков долетела весточка, обёрнутая красной нитью. «Дорогой братец, спешим с Лань Чжанем домой, чтобы поскорее увидеть племянников! Надеюсь, им от тебя досталась только внешность. Знаешь, мы много повидали за время нашего путешествия и много услышали, но в половину лично я поверил только после того, как узнал, что Бог, даже будь он мужчина, может родить ребёнка. Сычжуй уже давно вырос, а нам с Лань Чжанем так и не удалось понянчить собственного. Надеюсь, мой намёк тебе понятен, ну, с нетерпением жду встречи! Твой растерявший всякий стыд Вэй Усянь!»