Дети Солнца

      Бывает так: тебе пятнадцать лет, твой отец алкоголик, а мать сумасшедшая. Ты школьный фрик, которого от травли спасают только мозги, быстрые ноги и умение прятаться. Ты мог бы неплохо учиться, но у тебя вечно не сделаны домашние задания, и ты отбалтываешься чем-то вроде «болела голова…» «забыл…» «не успел…» тебе стыдно рассказывать, что после школы ты не идешь домой, а шатаешься по улицам, и только к ночи проскальзываешь украдкой в квартиру, торопливо шаришь на кухне, ища какой-нибудь еды, а после с гудящими ногами и сжатой пружиной страха в груди ложишься на пахнущий кислятиной диван, молясь, чтобы о тебе не вспомнили. До уроков ли тут, когда любую свою вещь приходится прятать, как сокровище — учебники в том числе. Мало ли, что придет в голову матери? Однажды она решила, что в школьных книгах закодировано послание инопланетян, которые хотят зомбировать ее «драгоценную деточку». А отец так просто пропить может.       Поэтому книги ты бережешь больше своего здоровья. А здоровье у тебя завидное — другой бы уже рехнулся, живя в постоянном ожидании новых сюрпризов, которые тебе подкидывает твоя семья. А сердобольные бабульки говорят о тебе: в чем душа держится? В ребрах держится, бабушки, зацепилась за кости и уличный ветер треплет ее, как зацепившийся за ветку дерева пакет. Скоро вся плоть истает, и буду я легкий-легкий, научусь летать и питаться солнечным светом, а потом переселюсь в волшебное королевство… ох, фантазер! Слетай-ка лучше на рынок, купи молока и сыра, а то ножки болят у меня-старухи. А на сдачу — себе конфеток…       Казалось бы — при чем тут гордость? Но милостыню ты не берешь — будто это какой-то барьер, отделяющий тебя от уподобления отцу, у гастронома клянчащему на сигареты. И бежишь на рынок с зажатой в кулаке мелочью, и тебе кажется — или это фантазия и голодный бред? — что сырой и холодный осенний ветер и вправду поддерживает тебя.              Еще бывает так: тебе двадцать лет, у тебя только что умерла мать, а ты вздыхаешь с облегчением. Плохой, плохой мальчик! Бессердечный негодяй! Сначала ты испортил ей жизнь, а теперь радуешься! Теперь ты один — пляши! Надо немедля заняться соблазнением молоденьких дурочек, чтобы после непременно жестоко бросить каждую, как и сулила покойная. Но почему-то тебе совсем не хочется это делать — в каждой девчонке мерещится мать, жадная злобная дура, желавшая с помощью ребенка окрутить богатого мужика. Вот только не всякий мужик согласится бросить уже имеющуюся семью ради молоденькой. Не всем им «только одно и надо».       Поэтому ты со странным спокойствием занимаешься организацией похорон, разбираешься в бумагах (счастье, что на обшарпанную квартиру в поганом районе никто не претендует, вся родня как-то перемерла раньше), а после долго сидишь, прислушиваясь к тишине, в которой никогда больше не зазвучит знакомый визгливый голос, упрекающий и обвиняющий. Ты не просился на этот свет, но конечно, только ты был виноват в том, что «этот подлец» не бросил «эту сучку» ради нее прекрасной и любящей. Как и в том, что после ей никак не удавалось заарканить мужика.       Теперь ты свободен. Больше нет вины, нет обиды и боли — они положены в гроб и закопаны в землю. Ты свободен. Есть учеба, есть работа, есть кое-какие средства… ты справишься. Ты один — ты свободен, и тебе так хорошо, будто ты долго-долго тащил на себе тяжкий груз, а теперь он наконец-то сброшен, и можно сесть, вытянув ноги и привольно вздохнув.       Ты находишь в шкафу бутылку дешевого вина, наливаешь в стакан, садишься в кресло, развалясь и задрав ноги на подлокотник — теперь можно, никто не рявкнет — и какое-то время просто сидишь, вслушиваясь в наконец-то наступившую тишину.       (На самом деле где-то внутри ты всегда знал, что этот миг придет, потому и не стал ни убийцей, ни самоубийцей).       И в тишине все ясней начинает звучать странный нездешний шепот. Как будто бы — опадающие листья шуршат за окном… но листья не могут шуршать так чисто и звонко. Наверное, это снег, первый снег, легкий и почти светящийся в ночной темноте. Словно падают звезды…              Еще бывает так: тебе тридцать пять, и ты калека. А кому нужны калечные мужики, ничего не умеющие, кроме как драться? У тебя вот никого нет — и хорошо, лучше одному, чем с такими родственниками, какие были у тебя. Не сбеги ты в четырнадцать лет из дома, так, пожалуй, сдали бы в приют, а то и побираться отправили.       А так… ты утешаешься тем, что в мире есть куча народа, которому приходится гораздо хуже, чем тебе. У тебя есть приличная пенсия и даже квартира, ты не голодаешь, и то, что ты прикован к коляске, право, лучше варианта остаться полностью парализованным — могло случиться и такое, грех жаловаться на судьбу. Конечно, в быту тебе порой приходится тяжело, но ты уже привык, смирился и освоился. Ты поддерживаешь в приемлемой форме огрызок своего тела, убиваешь скуку книгами и телевизором, и думаешь о том, что со своим недоверчивым, требовательным и жестким характером все равно не нашел бы счастья в любви и семье, как когда-то мечтал.       А еще по ночам тебе снятся холод и лед.       Сверкающие грани ледяных осколков, запятнанные красным из разрезанных рук. Ты висишь в пустоте, в бесконечности космоса, и, позабыв значения символов и слов, пытаешься что-то сложить из прозрачных льдинок. Сны оставляют после себя тоску и странное ощущение позабытого — не то цвета, не то аромата. Что ты мог забыть? Искать ключи к несуществующей двери — это ведь глупо, верно? Но все же проклятая память среди пустоты и холода манит тебя отблеском огня — образом рыжих волос…              А еще бывает так: тебе десять и тебе очень не повезло с внешностью. Ты очень красивый.       И дело даже не в том, что в школе тебя дразнят девчонкой. Дело в том, что у тебя уже почти полгода новый папа. И этот новый папа все норовит то за щеку ущипнуть, то притянуть к себе, когда вы едете в транспорте. Вроде как просто из умиления и заботы, но тебе это не нравится, ты все-таки не девчонка.       А мама считает, что ты просто сочиняешь из ревности. Не хочешь ни с кем делить мамочку, да? Но мальчику нужен папа. Как же без этого? Я ведь для тебя стараюсь, для твоей же пользы…       На самом деле никакой ревности у тебя нет — наоборот, ты даже радовался, что у тебя будет папа. Но этого папу ты как-то не так представлял. Он какой-то… рыхлый, как жидкое тесто, в которое влипаешь, и оно не отлепляется от рук. И вечно смотрит. И спрашивает. Вроде ничего такого — как учишься, чем интересуешься… а все равно не хочется с ним говорить. Не хочется, чтоб обнимал. И вообще, хочется сбежать куда подальше.       Но мама рада. Ты не рад, но терпишь. Привыкнешь — говорит мама. А что делать, придется привыкать. Мама ведь лучше знает, как лучше.       Но привыкнуть ты не успеваешь. И однажды темным осенним вечером просто выскакиваешь в окно, а за спиной в квартире вспухает огненный шквал. Ты не думаешь, что там загорелось, не помнишь, что это твой дом — ты просто хочешь сбежать. Далеко-далеко.              А еще бывает так, что великая демоница, побежденная древним артефактом в руках безмозглой соплюшки, сумела вывернуться, послав огрызки своей силы и сущности сквозь пространство и время, а следом за ней вихрь Сил протащил и тех, кто оказался не нужен ни ей, ни тому, кого они некогда звали своим королем. Четверо Стражей, четыре опоры Мира, четыре игрушки, сломанные и отброшенные теми, кто не мог их оценить.       Но найдутся руки, что подберут их, починят — и переиграют партию.