Увечные

Когда поле накрыла волна раскаленного песка, чьи песчинки, как кислота, разъедали джукай катон, прожигая ветвистые корни, словно термиты, а солнце огненным шаром достигло середины неба, Хаширама невольно пробежался глазами по полю битвы. Хаширама сложил печать — древесные клоны ринулись в атаку на шиноби, управляющего песком. Отбить кунай со взрывной печатью, пуститься вслед за ними, надеясь, чтобы Тобирама был жив. Их разделили шиноби скрытого песка, когда он, Тобирама и ещё несколько человек из отряда ушли слишком далеко от деревни. Слишком далеко, чтобы быть в безопасности, но слишком близко для того, чтобы начинать бой. Тобирама соображал быстро — разделяй и властвуй, и наёмники из деревни песка оказались не против, поэтому двое из них резво пустились вслед за ним. Хаширама подавил в себе сиюминутное желание остановить его, оставить рядом, и будь, что будет, но Первый обещал повесить на гвоздь привычку опекать брата, Хаширама обещал, поэтому пальцы сложили печать: — Мокутон: каджукай корин, — из земли торопливо прорывались толстые стебли растений, переплетались, душили друг друга, сплетаясь так плотно, что почти становились единым целым. Из мелких, редких почек росли и крепли алые цветы, и тут же раскрывались, цвели, как в разгар весны, а их пыльца создавала лёгкую, едва заметную глазу поволоку. На Хашираму не должна была действовать техника, но он чувствовал, как ему ломало кости, он захлебывался своей тревогой, как-будто тонул, и каждый вдох отзывался болью. Наёмники лежали без сознания, Хаширама подошёл ближе, никого из них он в лицо не узнал. Джукай котан крепко-накрепко приковала их к земле. В голове пульсирующей жилкой билось лишь одно имя — «Тобирама». На секунду, или даже меньше, одолело смятение, но Хаширама не усомнился в правильности своего решения бежать к Тобираме. Хаширама нечасто делал что-то действительно правильное в отношении брата, но сейчас, впервые за долгое время, он был уверен. Когда Хаширама нашёл Тобираму, он стоял на коленях, уперевшись рукой в землю, и тяжело дышал мелкими вдохами-выходами. Под ногами все расползалось, проваливалось от мощности суйтона брата. — Тобирама, всё в порядке? — тихо, едва слышно спросил Хаширама. Его ладонь мягко опустилась на плечо брата. Чуть поодаль — три мёртвых тела: два наёмника и молодой парень из клана Хьюго. Хаширама почувствовал жалость, но куда ярче он ощутил облегчение, подергивающееся лёгким, ненавязчивым счастьем от того, что Тобирама был жив. Тобирама перестал щадить себя, и это стало большой проблемой для Хаширамы. — Я — прекрасно, а этот Хьюго мёртв. Главная идея создания деревни — жить в мире, где не будет войн, где не будут умирать дети, — он замолчал, разочарованно выдохнув, прикрыл глаза. — Но она не достижима, Хаширама. Ты пытаешься вдолбить в голову жителям Конохи, что есть более важные вещи, чем собственный клан. Но «мир» — это не только Коноха. Это то же самое, что пытаться вычерпать море ложкой. В груди Хаширамы больно кольнуло. Он одним движением сделал шаг, повернулся лицом к Тобираме и опустился рядом. Его горло сдавило спазмом, словно каджукай корин использовали против него. Пыльца мутила разум, тупила память, путала мысли. Ему хотелось качнуться вперёд и схватиться за плечи брата. Несколько ответов скользнули туманом в голове, но это не то, что стоило говорить Тобираме. Тому не стоило знать, что он, не задумываясь, отдал бы за него свою жизнь, что, не задумываясь, пожертвовал бы любым из Сенджу. Это разнилось с Волей Огня, это не давало ему веса, как лидеру клана Сенджу, как главе деревни, да и Тобирама бы не одобрил, не принял жертву, но даже это не стоило жизни брата. — Нельзя отчаиваться, — И он позволил себе качнуться, совсем немного наклоняясь вперёд, цепляясь внимательным взглядом за потемневшие глаза Тобирамы. — Это наши первые неумелые, никчемные шаги к великой цели. Я не знаю, как правильно. Никто не знает, но я стараюсь, как могу. Мы вычерпаем море, — наклонился ещё ближе, ощущая жар тела брата, — у нас есть величайший мастер суйтона. Тобирама хмыкнул, его губы дёрнулись в горькой усмешке. — Ещё раз спрашиваю: всё ли в порядке? — голос Хаширамы почерствел. Не дожидаясь ответа, он провел ладонями от плеч до пояса брата: под рёбрами неглубокая рана, плечо зацепило сюрикеном. — Дай помогу. Тобирама открыл рот, чтобы возразить, но Хаширама не дал ему даже произнести слова: — Это приказ. Как Хокаге, как главы клана, как старшего брата — выбирай сам, кому ты больше хочешь подчиниться. Удар — вопрос. Хаширама хочет посоветовать Тобираме бить не с такой силой — «убьёшь же», но у наёмника оголтелый взгляд, и ему явно плевать, от чьих рук умирать: Тобирамы, или нанимателя. — Он просто не понимал, что делает? — предположил Тобирама. — Или не ожидал наткнуться на нас? — ещё один вопрос, на который не получить ответа. Удар. Ещё один. Руки Тобирамы в напряжении. Это было видно даже через одежду. Хаширама вёл взглядом по белым ладоням, заостряя внимание на длинных пальцах, но тут же одернул себя. На Тобираму нельзя было смотреть так. Хаширама плохо разбирается в отношениях между людьми, но совершенно точно знает — родных братьев нельзя желать так, как он желал Тобираму. В руках брата блеснул кунай, следом — точный удар в сердце. Не было ни стонов, ни криков, лишь полухрип на низкой ноте, от которого Хашираму пробила слабая дрожь. Они сидели в штабе Хокаге, пили чай. Тобирама то и дело подливал в свой саке. Хаширама тоже хотел выпить. Он точно хотел напиться и утянуть брата в поцелуй, полностью осознавая свой поступок. Просто поцелуй, это ведь такая мелочь. — Ты хмуришься так, словно у тебя что-то болит, — ровно заметил Хаширама. — Ребро, или два, полагаю, что сломаны, — Тобирама поёрзал, — это доставляет кое-какие неудобства, знаешь ли. — Ты мог просто сказать, брат, — Хаширама невольно сделал паузу перед последним словом, но Тобирама не обратил внимание, или сделал вид, что не обратил внимание. — покажи. И не заставляй меня применять силу. Тобирама цокнул невпопад, но все же разделся до пояса, подошёл ближе, опираясь бедром о боковину стола, за которым сидел Хаширама. Брат выглядел спокойным, но напряжённым, от чего Хаширама неловко прочистил горло. Ему хотелось коснуться тела брата ладонью, в тех редких местах, где оно было ровное и чистое. Кожа Тобирамы немного выше бедра — синяя, чёрная, рядом желтоватые призраки давних синяков и ушибов, свежая рана от куная. Он, как лист бумаги, на который разлили масляные чернила — ветиеватые узоры синяков на белом, подтянутом теле, с расплывшимися гранями, затейливыми формами, доставляющими боль. Хаширама стиснул зубы. Тобираму за такое наплевательское отношение к себе хотелось бить, желательно — губами. — Разум, техника, тело, да, брат? — Хаширама усмехнулся. — Похоже, здесь пустословлю не только я. — Считаешь, сейчас самое подходящее время для… а… — Хаширама надавил на выпирающую кость ребра, руки обволокла чакра, а Тобирама болезненно ахнул. Хаширама впервые слышал стон боли Тобирамы и тут же пообещал себе, что из кожи вон вылезет, но сделает так, чтобы это был последний стон боли Тобирамы. Пока Хаширама был жив. Пока Тобирама мог стонать от удовольствия. — Тише, — одиними губами произнёс Хаширама. Тело под руками было горячим, неспешно вздымалось и опускалось, подставлялось под руки и было полностью податливым, сам Тобирама стоял с запрокинутой назад головой и не издавал ни звука. Обычно в такие моменты Хаширама спрашивал Ками-сама, почему регенерация досталась ему? Почему он выиграл эту генетическую лотерею, а не Тобирама? Он, не раздумывая ни секунды, отдал бы Тобираме регенерацию, мокутон бы отдал, всего себя, а нужно ли это всё Тобираме — вопрос другого плана. — Эй, Хаши? — А? — Давай напьёмся сегодня. Тобирама берёг чужие жизни, а каждый его бой был похож на игру со смертью. Он не нёсся, сломя голову, в бой, не прыгал на кунай, нет, но отбивал удар катаны предплечьем, и это больно, наверняка больно, но на его лице не дёргался ни один мускул. От такого зрелища у Хаширамы самого начинало предательски ныть предплечье, а разум дергал за ниточки в осознании: Тобирама берёг чужие жизни, но плевал на собственную. Хаширама точно знал, что плевал, потому что понимал, каково это — жить без того, кто был дорог. Хашираме самому было плевать на свою, но ему было ради кого жить. Ради мира, где войны не ведутся ради войн, где детям не нужно умирать ради чьих-то амбиций. Ради мира, где Тобирама не будет чувствовать боли и отчаяния. Идеального мира. Но сейчас он не мог защитить Тобираму даже от самого себя. — Перестань, хватит. Довольно, Тора, — голос Хаширамы стал ниже от напряжения. — Тренировка, где я ранил твою руку — плохая тренировка. Достаточно того, что тебя калечат на поле боя. Тобирама не отозвался. Под ногами неспешно расстилался туман, сухие ветки деревьев по краям не спеша тлели после катона брата, стоял слабый запах копоти. Хаширама огляделся. Он чувствовал брата буквально везде: земля и воздух, казалось, впитали его чакру от мощных техник. Хаширама вдохнул полными лёгкими тяжёлый, холодный воздух, закрыл глаза, складывая печати: — Сенин кенка… — удар в грудную клетку ногой, ещё один, куда сильнее, под челюстью, от которого у Хаширамы свело шею и зазвенело в голове. Тобирама поставил на него печать, когда отвлекал внимание раненной рукой? Хаширама хотел остановиться, остановить брата, но получил удар в живот и, если бы у него была возможность, он бы согнулся от боли, изошелся на пару ругательств, но Тобирама не позволял ему даже вдохнуть. Тобирама был быстрым, сообразительным, решительным — достойным соперником. Хаширама был рад, что им не придётся столкнуться в настоящем бою. Замах, резкий выпад вперёд и Хаширама схватил его плечо железной хваткой, потянул вниз, ударяя лицом об землю, с точно дозированной силой, чтобы не причинить Тобираме вред, и чтобы он не понял, что Хаширама бил не в полную силу. — Хватит, Тобирама. С меня хватит, — прорычал Хаширама у него над ухом. Тобирама встрепенулся — рывок, переворот и мгновенная смена позиций. Он смотрел на Хашираму усталыми, мутными глазами, с ладони неспеша ещё капала горячая кровь, а бёдра давили на грудную клетку Хаширамы сверху, от чего дыхание перехватило. Тобирама поёрзал, а Хаширама закрыл глаза, пытаясь успокоить ритм сердца: вот так, дыши, мелкими вдохами-выдохами через нос, и пускай оголделое желание коснуться внутренней стороны ладони брата губами пропадёт где-то в глубине сознания; смотри в глаза и прямо, чтобы у брата даже не проскользнула мысль, что ты желал его больше, чем любую из женщин; лги уверенно, потому что брат чуял лжецов за версту. — Ты повержен, Бог шиноби, Хаширама Сенджу, — Тобирама тяжело опустил раненую руку на грудь Хаширамы, немного ниже ключиц, кровь несмело скатывалась на грубую ткань жилета, и наклонился так низко, что Хаширама перестал дышать, закрыл глаза, как перед поцелуем. Но Тобирама не собирался его целовать. Не собирался ведь? — Ты был повержен никем. Как ты себя чувствуешь после этого? Хаширама вышел из себя буквально за секунду, сбросил Тобираму и зашипел сквозь зубы: — Как бы ты ни старался, тебе не стать никем, — он сделал паузу и продолжил с точно дозированной мягкостью. — Ты — член одного из сильнейших кланов мира шиноби, один из сильнейших мастеров суйтона, лучший стратег деревни, изобретатель гениальных техник, ты — Тобирама Сенджу, о тебе говорят сейчас, и будут говорить после смерти. Тебе придётся смириться с этим. Глаза Хаширамы налились злостью, Тобирама знал, за какие ниточки нужно было тянуть, чтобы вывести его из себя. Тобирама точно знал, что делал, о чем говорил, и это злило Хашираму ещё больше. — Ты думаешь, что собственная смерть принесёт тебе покой, — его голос неожиданно поднялся, он резко встал, а Тобирама, что стоял на коленях, высоко поднял голову. — Но ты не думаешь обо мне и о том, что твоя смерть перечеркнёт всю мою жизнь. Я не умею жить без тебя. Я не хочу жить без тебя. Но тебе плевать, плевать же?! Хаширама нервно задышал, из горла рвался смех отчаяния, но он сдержался. Лишь тихо выдохнул, устало улыбнувшись, а затем опустился к лицу Тобирамы. — Тебе нужно чаще думать о себе. Разум, техника, тело, верно? С техниками у тебя проблем нет, а твоё тело в ужасающем состоянии. Я хочу позаботиться о тебе… Хаширама нерешительно потянулся к руке брата, лишь на пробу, но Тобирама дёрнулся, в одно движение встал и выпрямился, его взгляд был тяжёлым, густым, почти осязаемым, и от этого взгляда Хаширама невольно поморщился. С Тобирамой было не всё в порядке. С Тобирамой всегда было не просто, но сейчас Хаширама чувствовал себя никчемным и беспомощным — ему бы кто помог не смотреть на брата так долго и нежно, грезить о совсем не братских объятьях и поцелуях, гореться холодными ночами страстью к брату, может быть тогда и он бы на что-то сгодился. — Моё тело — не твоя проблема. Хаширама поморщился, словно от боли. — У тебя нет права лезть в мою жизнь. Слова блестнули, как острие куная — точный удар в сердце. — Я не хочу, чтобы ты заботился обо мне, я не хочу, чтобы ты трогал меня, я хочу, чтобы ты оставил меня в покое, — голос Тобирамы, ровный и чистый как всегда, проник в голову Хаширамы, в сердце, в лёгкие, потёк по венам, а потом отобрал возможность думать, дышать, двигаться. Хаширама осел, нервно хватая ртом воздух так, словно задыхался. Грудную клетку сдавило болью. Он хотел было что-то сказать, но брат сложил печать хирайшина, а в следующую секунду исчез. Тобираме нужно было остыть. Чего только не скажешь на эмоциях. Хаширама сам виноват — цеплялся за маломальскую возможность побыть с братом, Хашираме нужно было держать себя в руках, Хашираме нужно было не идти на поводу сиюминутных желаний, но понимание пришло слишком поздно. Между ними что-то происходило. Тобирама никогда не был против компании Хаширамы, даже навязчивой и даже пьяной, но его не было ни в штабе Хокаге, ни в поместье Сенджу уже второй день. Хаширама обещал себе не переживать — Тобирама проводил на заданиях гораздо больше времени, с той лишь разницей, что Хаширама точно знал, где он и с кем. Хаширама обещал себе не искать брата, если Тобирама счёл нужным пропасть на несколько дней — пускай пропадает. Он уже давно не ребёнок и мог о себе сам позаботиться. Хаширама всегда сомневался в правильности своего отношения к брату, но ведь стремиться к защите самого близкого — это нормальное желание здорового человека. Переживать за брата — это нормально, и заботиться о нем — тоже, особенно, если он не хотел заботиться о себе сам. Это не было ношей Хаширамы, это было одной из его целей, когда только Тобирама родился. Первый младший брат, его первое ранение, первые страхи за чужую жизнь, первое, полностью осознанное чувство любви и преданности, первые слезы отчаяния, излитые в плечо брата. Тобирама был не его братом, Тобирама был его душой, сердцем, стремлениями, начинаниями, принципами, желаниями. Он просыпался с мыслями о Тобираме и засыпал с мыслями о Тобираме. Брат просто родился и стал его жизнью. Становиться настолько зависимым от одного единственного человека — глупость редкостная, и Хаширама её признавал. Он нашёл Тобираму в поместье ближе к концу недели. День тогда близился к ночи. Тобирама выглядел пустым и истерзанным и даже не поднял на Хашираму глаз, когда тот вошёл. — Я рад, что ты здесь, — честно признался Хаширама. Он сделал шаг, вознамерился о втором, и уже успел подумать о третьем, как Тобирама поднял голову и посмотрел в упор. Хаширама осел тут же. — Прости меня, — на лице Тобирамы не дрогнул ни один мускул, его вязкий, тяжёлый взгляд не на шутку пугал Хашираму. — Я не должен был говорить тебе те слова. Я плохой человек, и ужасный младший брат. Хаширама в один шаг оказался рядом с Тобирамой, взял его лицо в ладони. — Не смей такое говорить, — он пытался произносить слова мягко и ровно, но голос то и дело срывался на рык. — Если ты ещё раз посмеешь оскорбить себя, то пожалеешь об этом. Тобирама нервно вздохнул и слабо дёрнулся в его руках, а Хаширама внезапно осознал насколько они были близки: он чувствовал частое дыхание брата кожей, наклонись он немного вперёд и они могли коснуться лбами, плечами, губами даже. Тобирама смотрел ему в глаза прямо, не моргая, и Хаширама чувствовал, что задыхался. Ему хотелось поддаться сиюминутному желанию и поцеловать брата. Просто поцеловать, забыв о последствиях, совести и морали. Он мира никогда так страстно не хотел, как коснуться губ брата своими. Он ничего и никогда так сильно не хотел. И он поддался, поцеловал Тобираму под нижней губой, едва касаясь кожи. Брат дёрнулся, напрягся, но остался на месте. Хаширама слышал, как нервно он вдохнул, сжимая пальцы на ногах. Не оттолкнул, но и не дал согласия, оставляя Хашираму балансировать между чувствами и разумом, где шаг вправо — разбитые вдребезги отношения с Тобирамой, шаг влево — выедающие душу чувства. Хаширама хотел бежать, куда-нибудь в холодные края севера, хорошо бы, если бы там оказался непроглядный лес. Несмело потянувшись за рукой брата, он крепко сжал его запястье, расправил слабо сжатые пальцы. А потом поцеловал раскрытую ладонь, закрыл глаза, прислушиваясь к ощущениям: страсть, желание, обожание, трепет. Чувства зеркально острые, кристально чистые. — Тобирама… — выдохнул Хаширама, не отпуская руку. — Тобирама, — он не знал, сколько значимости, сколько чувств вкладывал в одно лишь имя, понятия не имел, где заканчивалась его любовь и преданность к брату, — Тобирама, прости меня. Прости меня за это. Хаширама сильнее прижался к ладони брата. Тот неуверенно огладил его щеку пальцами. — Ты бы никогда не коснулся меня, если бы я этого не захотел, — Тобирама усмехнулся, его лицо исказилось болью. — Позволь мне раз, лишь один единственный раз, это всё, чего я сейчас хочу. Брат кивнул, Хаширама закрыл глаза, задышал ровнее, пытаясь успокоиться, потянул за край ленты, несмело сбрасывая с плеч Тобирамы кимоно. Его грудная клетка быстро вздымалась и опускалась, ему наверняка было больно дышать. Руки Хаширамы покрылись чакрой, от первого прикосновения к телу Тобирама зашипел. Рёбра — в синяках и ушибах, сквозь которые не видно порезов и ран, плечи и бёдра — тоже, кожа, местами содранная, просто не успевала заживать. — За что ты так с собой? — вопрос вырвался невольно, но Тобирама не ответил. Не услышал, или сделал вид, что не услышал. Хаширама был ему за это благодарен, потому что не был готов услышать ответ. Медицинские техники уменьшали боль, восстанавливали внутренние органы, заживляли раны, но не убирали этот едкий цвет синяков, лишь делали их светлее и ярче. Хаширама иногда смотрел на спокойное лицо Тобирамы, когда тот устало закрывал глаза, и упорно лечил его раны. Хаширама старался не думать о том, что брат лежал под ним почти полностью обнажённым, хаори и кимоно уже давно лежали на полу. Взгляд мазал по телу от наконец-то расслабленного, смягчившегося лица Тобирамы, до нервно поджатого живота и ниже, где всё ещё были фундоши. Хаширама хотел снять их зубами, но вместо этого прижался ртом к живой жилке на шее, где мерно отстукивал пульс, прошёлся по ней языком и замер. Тобирама не шелохнулся, лишь поднял руку и вплёлся пальцами в волосы Хаширамы. — Да, брат, — едва слышно произнёс Тобирама.— Да, чего бы ты от меня ни хотел. — Спасибо, — Хаширама благодарно прижался к его щеке лбом, нервно, шумно выдохнул и поцеловал Тобираму. В губы. Полностью осознанно, отдавая своим действиям полный отчёт, и это оказалось приятно на вкус. Хаширама улыбался в поцелуй, легко прихватывая губами нижнюю губу брата, и проходясь по ней языком. Сердце Хаширамы учащенно билось, но как только Тобирама несмело ответил на поцелуй, крепче цепляясь пальцами за волосы, он позволил себе расслабиться, обмякнуть и успокоиться, полностью отдаваясь чувствам. У брата губы были манящими. Хаширама перецеловал много женщин, но самые мягкие губы, безусловно, были у Тобирамы. Хаширама мазнул ниже, к шее, легко прихватывая зубами подбородок, выцеловывал горящую кожу, напряженно вытянувшись над редко вздрагивающим телом брата, тесно прижался губами к размытому синяку на груди под ключицами, от чего Тобирама подавился стоном. — Прости. — Пустяк, — голос брата сел, охрип немного. Хаширама глубоко втянул носом запах его тела и кожи и удовлетворённо выдохнул. Тобирама его пьянил, голову дурманил, не давал сосредоточиться, поэтому Хаширама оставлял на его шее и плечах быстрые, сухие поцелуи, жадно сжимал бёдра ладонями, слегка приподнимая над полом. А когда оставил шею и плечи, тряхнул головой, пытаясь прийти в себя, и снова прижался мягким поцелуем к груди, осторожно мазнул губами по рёбрам вниз, к темнеющему пятну на животе, аккуратно прижался к нему щекой. — Сегодня же я возьмусь за твоё лечение, — Хаширама удивился, насколько сел его голос от возбуждения. Он поднялся к лицу брата, снова прижался к губам, отодвинул в сторону фундоши, пройдясь по члену брата ладонью вверх-вниз. Тобирама мешал поцелуи со стонами, а Хаширама с восторгом глотал каждый. Брат толкался бёдрами, был целиком во власти возбуждения, и сам Хаширама будто горел в огне возбуждения, нежности, благодарности, преданности и ещё мириадов чувств. Какие-то он узнать мог, какие-то — нет, но от каждого из них голова шла кругом. Тобирама сжал ему бёдра коленями, даже через одежду Хаширама ощущал его жар. Он сам был возбуждён и запален, сознание уже давно стало подёргиваться дымкой, но он ещё никогда не чувствовал такого восторга, как от раскрасневшегося лица брата, его приоткрытых, исцелованных, опухших губ. От того, что его доводил до исступления член брата, сжатый в собственной руке, уверенно и ритмично скользящей по всей длинне, бережно проводящей большим пальцем по крупной головке. Тобирама стонал, и его стоны вливались прямо в уши. Хватило совсем немного, чтобы он излился Хашираме в ладонь.  — А ты? — спросил Тобирама, когда успокоился, а Хаширама подстилал им под головы хаори. — Не беспокойся об этом, я хотел доставить тебе удовольствие, и я это сделал, — он лёг на бок, опустил ладонь на щеку Тобирамы и провёл большим пальцем по коже. — Ты прекрасен, мой Тора. Тобирама был раздетым, манящим и прекрасным, а Хаширама в глаза ему смотрел, и захлебывался их глубиной, снова, как в первый раз, но теперь уже без возможности спастись. — Я подарю тебе мир, Тора, — обещал Хаширама. — Войн больше не будет, тебе не придётся скорбеть по умершим так рано родным, я из кожи вон вылезу, но сделаю так, чтобы ты был счастлив. — Для счастья мне нужно куда меньше. — Что же? — Твой поцелуй.