Огонь

Чхве Хан очарован Кайлом (табличка с именем висела как раз на уровне глаз). Этот русал был восхитителен: длинный хвост, с широким плавником, так похожим на щит, уверенно рассекал воду, мелькая огненными всполохами (Чхве Хан про себя называл Кайла «Божественным огнём» — если не огонь кого-то из множества богов, тогда какой бы мог гореть во владениях бога морей?); создавали вокруг него ореол святости волосы, алые, цвета осеннего заката (парень не хотел говорить «кровавые», потому что кровь точно не выглядит так красиво, думает он, качая головой на слова остальных); бледная, столь характерная для людей, живущих на севере, где мало солнца, как на глубине, кожа, сквозь которую, казалось, можно рассмотреть каждую вену («Всё ты выдумываешь,» трясёт головой Чхве Хан, потому что русал не часто приближался близко к стеклу, и, вот неудача, Чхве Хан застал это лишь раз. За все те месяцы, что он ходит сюда!); тонкие, аккуратные руки, жабры на шее; и взгляд. Ох, Чхве Хан думает, что в основном виноват во всём происходящим с ним этот чёртов взгляд. Он был цвета земли, это чётко отпечаталось в голове в тот момент, когда русал был совсем близко — всего мгновение, но его хватило. Чхве Хану интересно, какая это земля: тёплая, согретая солнцем и руками фермеров или же, наоборот, мёрзлая от снега, истоптанная ногами жителей гор и монахов паломников. Хотя ни один из них не подходит Кайлу: парень пытался нарисовать оба варианта, но это не выглядело правильным, гармоничным. Смотрящий с листа набросок не был Кайлом, и это мучило Чхве Хана. У него дома лежит уже два альбома, разрисованных силуэтами, похожими один на другой, лишь позы и губы, да периодически одежда (Чхве Хан пытался представить Кайла человеком, и не раз), отличали их друг от друга. И ни у одного не было глаз. Розалин и Лок считали, что у Чхве Хана просто небольшое помешательство, чтобы не сойти с ума во время подготовки диплома. Но сам художник не считал это небольшим помешательством: он считал это настоящим безумием, потому что Кайл, казалось, проник в его жизнь, реальность и существо полностью: то Чхве Хан поймает себя на том, что неосознанно выводит на салфетке знакомые черты, то дёрнется от того, что в пламени плиты ему чудятся отблески красной чешуи в воде, то начнёт красить в сине-красный лес, потому что земля уже очень прочно ассоциировалась с водой и огнём волос и хвоста. Чхве Хан не знает куда деться от всего этого, поэтому, наверное, пытается избавиться от этого единственным способом, который знает. Художник загоняет себя работой, без устали рисуя, чтобы выплеснуть всё, что в нём накопилось. И к Русалу он больше не ходит. Хочет — но нельзя, всё вернётся, а ведь только начинает пропадать. Чхве Хан ничего не боится, но его пугает эта странная одержимость совершенно незнакомым существом (он не знает об этом русале ничего, кроме его внешности и того, что он, возможно, может очаровать своим голосом и пением, потому что он сирен). Чхве Хан спит по часу в день вот уже неделю, в остальное время сидя перед монитором или листом, чтобы вновь вывести заученные линии (папка на ноутбуке практически бездонна, но вот папка с бумажными рисунками, как и третий? пятый? альбом, уже почти полный, а Чхве Хану кажется, что он в этом вязко-закатном болоте ещё глубоко, слишком глубоко, чтобы прекратить). Чхве Хан, кажется, не выбирается — барахтается лишь едва в этой вязкости, пока что-то тянет его на самое чёрное дно, где совсем нет солнца и скоро закончится воздух для людей. Чхве Хану кажется, что его тянут на дно бледно-аристократические руки с перепонками, украшенные острыми когтями с серебристым ядом. Пусть, лишь бы увидеть этого русала там, где он рождён существовать. У художника всё ещё энергетик чередуется с крепким кофе из термоса, руки постоянно испачканы в грифеле карандаша, а уставший взгляд распугивает абсолютно, кажется, всех, кроме Розалин и Лока, привыкших, вроде бы. Чхве Хану хочется выйти поздней ночью на крышу и закричать во все лёгкие. Может получится перекричать то, что слишком громко молчит внутри, насылая наваждения, от которых кружится голова, а от того, чтобы лечь в больницу отделяет недоделанный диплом и отсутствие желания исповедаться перед психологом. На крышу парень всё же поднимается, но не кричит — не видит в этом особого смысла. Лишь садится спиной, прислонившись к ограде, и снова рисует-рисует-рисует под свет только ночного города и луны, постоянно скрывающейся в облаках: рисует море с лунной дорожкой, упирающейся в камень; рисует русала, что вынырнул на этот камень, чтобы посмотреть куда-то вбок, чтобы попасть в картину профилем. Одна рука упирается в камень, другая держит что-то — вернее кого-то — на руке, прижав к груди. Словно в защитном жесте. Руку обвивает рисунок дракона — но он будто настоящий, вот-вот сорвётся, полетит вверх и вперёд, дыхнёт пламенем на то, от чего русал прячет серебристо-красный свёрток. Чхве Хан рисует две тонкие линии: ещë двое охраняют это алое сокровище. Чхве Хан создаëт у самой кромки чëрное пятно — отражение стоящего человека. Неясное, так, чтобы кто угодно увидел в нëм себя. Но русал всë ещë оставался безликим, лишь тонкие губы были сжаты так сильно, что их цвет совсем исчез с бледного лица. Художник шумно выдыхает, борясь с желанием выбросить листок за ограду, и поднимает глаза. Поднимает уставший взгляд, чтобы увидеть своë личное наваждение, смотрящее на него не из-за стекла, нет, оно было в полуметре от него. Чхве Хан завороженно замер, будто пригвождëнный взглядом глаз цвета каменистой земли. Эти земляные глаза, о, эти земляные глаза смотрели на него с каким-то лениво-раздражëнным интересом. Чхве Хан неосознанно тянет губы в яркой улыбке, а его щëки краснеют, это только чуть видно в темноте. — Замри, пожалуйста, замри! — художник буквально кричит это, с немного сумасшедшим блеском в глазах хватаясь за карандаш, стремясь закончить картину. Лишь бы успеть, лишь бы поймать тот взгляд, что мучил его всё это время, не давая думать ни о чём, кроме себя. Русал смотрит точно человек, склонившийся над ним сейчас. Уверенно перед собой, с тем самым ленивым раздражением, лишь интереса в этих глазах нет — русалу хочется убраться поскорее, но он не может — что-то за листом требует его внимания. И хвост больше не расслабленно лежит над водой, нет, он готов вот-вот с силой ударить по водной глади, выражая эмоции хозяина. А над водой ещё нужен туман. Розоватый, словно ранний-ранний рассвет в начале весны. Тот, что называют ещё «кровавым молоком». Чхве Хан проводит последний штрих и выдыхает. Кажется, он забыл, как дышать, пока рисовал. И, наверняка, потому не может противиться неожиданному приливу сонливости. Карандаш выпадает из рук, а голова неожиданно приземляется на что-то мягкое. Чхве Хан моргает, но когда открывает глаза, то оказывается на крыше один, лишь укрытый чьей-то тёмной и тёплой курткой. В голове совсем пусто, а в альбоме не хватает рисунка, но есть посторонний блокнотный лист. Чхве Хан читает его трижды, прежде чем схватить прикреплённую рядом визитку с номером телефона и символичным: «Кайл Хэнитьюз. Актёр-фридайвер», и рвануть вниз, прихватив лежащие вещи по пути. Возможно он сможет закончить и остальные наброски тоже. Если сможет встретиться со своим наваждением ещё раз.