On memories

I think of you from time to time Я время от времени думаю о тебе, More than I thought I would Больше, чем предполагал. You were just too kind Ты просто был слишком добр, And I was too young to know А я был слишком молод, чтобы понять. That's all that really matters И лишь это, по сути, имеет значение, I was a fool Я был дураком.

***

Бакуго цедит мелкими глотками кислое шампанское, буквально промакивает этой дешевой газировкой губы и даже не думает улыбаться, потому что он, во-первых, не рад, а во-вторых, чтобы заставить улыбнуться кого-то вроде него, вроде чёртового Бакуго Кацуки, надо минимум ящик алкоголя, чтобы прямо с порога быть в стельку пьяным и безразличным, а потому довольно скалящимся. Лишь редкие моменты, когда ему бесконечно, безбожно и совершенно насрать, пробуждают внутри то маленькое незамутнённое счастье, сиюминутную вспышку веселья. Но сейчас у него нет ящика алкоголя или просто-напросто хорошей бутылки виски, всё, что приготовил дорогой комитет встречи выпускников, это блядская выдохшаяся газировка. По фужеру на каждого, класс-то относительно большой и раньше был, и до сих пор — у них на двадцать человек трое погибших, считай, хорошая статистика для про-геройского факультета, можно в рейтинги заносить и на школьную доску почёта. Воображение уже вырисовывает ему полумемореальную и празднично издевательскую вереницу фотографий под восторженные визги их бывшего директора, как на плечо ложится чья-то рука. — Привет. Не ожидала тебя здесь увидеть. Позади стоит Урарака. Всё та же. С коротко стриженным затылком, с рыхлым округлым лицом, запакованная в платье-футляр легкомысленного розового цвета, что делает её похожей на залежалую глазированную булку. Бакуго, ничуть не удивившись, подмечает виднеющиеся из-под одежды белые полоски шрамов. Живая ещё. Бегает. — Взаимно. Не заебало? — взгляд спотыкается об один из рубцов, прямо над ключицей, отчего Очако хмурится и неловко ведёт плечом. — Ну, выбора особо нет. Строительная компания родителей всё равно развалилась, а с геройской лицензией и без аттестата, сам прекрасно знаешь, никуда не возьмут. — Знаю. Поэтому отучился. У неё в удивлении вытягивается лицо, словно учёба в университете — последнее, что могло привлечь Кацуки, но он ведь не дурак и никогда им не был, хотя по большей части именно карга настояла на поступлении в Тодай, на который замахнуться мог либо настоящий самоотверженный идиот, либо самоуверенный засранец. Такой, как Бакуго, например. — Химический инжиниринг. — М-м-м, — она прикладывается к бокалу и делает большой глоток, даже не поморщившись. Её мычание значит «мы оба знаем, что я понятия не имею, какую херню ты сейчас сказал, но давай сделаем вид, что я в курсе, и тогда тебе не придётся тратить своё время на объяснение». Да, ему однозначно не хотелось пытаться донести все тонкости проектирования нового оборудования химической технологии в контексте предприятия и окружающей среды. Уже одно это предложение влекло за собой дополнительные десять минут заёбанного вкрай монолога. Бакуго кивком обозначает благодарность и, скользнув взглядом по испачканному помадой фужеру, тоже выпивает, на этот раз по-нормальному, о чём тут же жалеет. Вкус у этого шампанского отвратительнейший. — Значит, ты больше не геройствуешь. — Значит. — Честно говоря, я думала, что уж ты-то не передумаешь. Все эти твои выкрики и пламенные речи о титуле номера один… как-то трудно поверить, что сам Бакуго Кацуки отбросил свое прошлое в угоду образования и карьеры в химической промышленности. Урарака дёргает уголком губ в намёке на улыбку. Глотку сжимает спазмом — верный признак надвигающегося приступа неконтролируемой агрессии. Бакуго считает. Раз, два, три… Как она только смеет? После всего того, что сделала, притворяться дружелюбной милой подругой, как? Четыре, пять, шесть. Деку бы её простил. Он всегда всех прощал и разбрасывался вторыми шансами, что было до поры до времени на руку, потому что у Кацуки был безлимитный абонемент мудака, которому всё сходило с рук. И конечно — к о н е ч н о — блядская Урарака тоже пользовалась этим на полную катушку. Пару раз поиграла в невинность, сплела браслетики дружбы и всё, считай, не разлей вода, (не разбей ебало, напоминает он себе, семь, восемь, девять). — Если бы я правда стал номером один, то с дерьмом бы себя сожрал. У людей такое бывает, совесть называется, может, слышала? Десять. Между ними ощутимо густеет тишина. Урарака молчит, глядя перед собой, пока Бакуго смотрит на неё в упор, не моргая, как десять лет назад, в тысячный раз, будто они снова вдвоём стоят посреди развалин Лиги, а где-то позади, под обломками, растекается коктейль из человеческих костей, плоти и крови. «Я не смогла его спасти». Никто не смог. Но Урарака — больше всех. Она ведь была тогда с ним рядом, держала в руках, целого, израненного, но живого, и что-то заставило её бросить Деку. «Здание почти рухнуло. Он сказал уходить». Бакуго знает, что тупой задрот любил эту розовую стерву, отдавал всего себя ей, задаром, без единого «спасибо». Мидория на голом энтузиазме вырабатывал киловатты никому не всравшейся привязанности, выливал тонны нежности, которые тоже шли нахуй, вместе с ним, по одному билету, и даже не заслужил быть спасённым. Умереть в разгар победы. Так по-геройски. Так, блять, по-скотски. После долгой паузы Очако наконец открывает рот, чтобы попытаться оправдаться. Опять. — Единственная моя вина в том, что я не любила его так же сильно, как ты. Он сделал свой выбор, и тебе, Бакуго, давно пора с этим смириться. — каждое слово бьёт точно в цель, отчего в глотке опять что-то протестующе вскидывается, готовится выйти наружу вместе с криком и упрятанными обидами, но так нельзя. Только не снова. — А тебе пора перестать носить розовое. Не девочка уже. — Ба… Кацуки… — Просто закрой свой поганый рот, пока я не взорвал твоё круглое лицо. Не дожидаясь ответа, Бакуго ставит бокал на стол, спешит к выходу как раз под вступительную речь Ииды и машинально облизывает губы, чувствуя, как ещё чуть-чуть и его вывернет от этого мерзкого привкуса прямо на пол. По ушам бьёт громкий крик в несколько голосов. — Так выпьем же за встречу, геройский факультет! Плюс ультра!