Da Capo al Coda

      Никто точно не смог бы сказать, да и не скажет вовек, в какое время в далёком парке на краю маленького городишки всё становится бездыханно молчаливым в лихорадочной попытке укрыться от всепоглощающего горького безмолвия. Давно каждый утратил возможность открыться, в какое время далёкий шум воздушных и асфальтовых шоссе перестаёт казаться по-величественному холодным по сравнению с высотой огромного покрывала иссиня-чёрного, чуть ли не угольного ничего с редкими, проявляющимися то тут, то там хлопьями звёзд. Жестокая алхимия табачного дыма и свинцовых мыслей ядовитыми клубами циркулировала в организме парня, сидевшего на поваленном дубе на краю леса. Каждая затяжка была глубже и объёмнее предыдущей, всё больше дыма леденящим ожогом опускалось на лёгкие Ануфриева. Казалось, что острый и тяжёлый газ отравит и разъест всё, что было у него в голове. Но на деле жгучая смесь только разъярённее обжигала глотку, делая хрипы всё более скрипучими. Окурок раздражённым броском падает на землю. «Полностью оправдан!» Раскалённой печатью на виски, огромной ладонью, сжимающей до сырого хруста рёбра. Всё так же нестерпимо мерзко и больно. Только теперь не закрыть уши. Но тело не выдерживает подобных пыток, и разгорячённый мозг вспыхивает другой картиной воспоминаний, будто желает более сладкой, но искусно извращённой своей погибели.

Полтора года назад

— Отвратительнейшая вонь! — красочно, но кратко подытожили из-за спины. Перепутать этот голос с чьим-то ещё не представляется возможным. Так говорили только его прищуренные, отливающие янтарём глаза и беспорядок этих вечно взъерошенных пшеничных вихров. Только лишь от него в, казалось бы, дежурных фразах, сквозят искренние интерес и переживание. Даня часто экспериментировал с маркой и запахом табака, постоянно пробовал что-то новое, но так и не смог найти замену белоснежным ESSE, которых, как назло, не оказалось в карманах. Потерявшийся среди прочей мелочи одинокий свёрток взаправду так и разил душной горечью и был странен на вкус. Но шатен, отрешённый от любых внешних раздражителей глубокой задумчивостью, и не заметил ни запаха, ни тихих шагов сзади. — У нас выйдет отличный дуэт, — ответил Даня, улыбнувшись краем губ. Чиркнула зажигалка, подпаляя касающееся земли мозаичным стеклом тонких, но широких и приветливых лучей солнце. Утренняя прохлада лёгким ветерком проникала сквозь короткие волосы парней, освежала мысли и тихонько снимала усталость. Запах его сигарет с нотками невысказанных вопросов, шлейф его доверия, спасительная свежесть и такое необходимое молчание. А ничего большего и не нужно. А за пределами светлых отрывков прошлых дней руку, все эти бесконечные секунды находившуюся в напряжении, сводит судорогой. Физическая боль немного приводит в чувства, отвлекает от выжигающих в сердце живые места изображений. Но взгляд нехотя скользит по покрытым лиловой сеткой холода пальцам, цепляясь за отливающее серебром кольцо. И болезненной судорогой бесценных моментов сводит мысли.

8 месяцев назад

— Я жду. Аптечка в кабинете Ануфриева кочевала с места на место, находясь в самых непредсказуемых местах. Лишь чёрт собственной персоной с первой попытки смог бы найти злополучный контейнер, оставив комнату в относительном порядке. Но приходилось справляться без помощи свыше, ведь скрывать беспокойство всё труднее. Или лишь поэтому всё вылетает из головы? — Это просто царапина, незачем так переживать. Само пройдёт. Даня подошёл к Чубарову и поставил аптечку на стол, выверенными движениями доставая всё необходимое. Тяжёлый взгляд шатена как можно более скептично проанализировал масштаб трагедии предстоящей на лице того, кто это сделал: разбитая губа, синяк на скуле и пара ссадин на висках. Могло быть и хуже, но и это настораживало старшего. Блондин почти никогда не дрался. Несмотря на явное нежелание обрабатывать награды за смелость Саша позволил холодной ватке прикоснуться к ещё свежей царапине. Боль вперемешку с неведомо откуда взявшимся умиротворением кольнула в повреждённую губу, заставляя невольно приподнять её краешек. — Какого лешего ты лыбишься? — надеясь на то, что прозвучит строго, отчеканил Даня, не отнимая сосредоточенного взгляда от лица пострадавшего. — Юным мазохистам давлю посильнее. Непроницаемая ухмылка и столь внимательный взгляд, пресекающий любую попытку отвести свой, не предвещали ничего хорошего и в любой другой ситуации с любым другим человеком вогнали бы в липкую, колкую панику, скользким страхом въелись бы в кости. Но сейчас, когда тень беспокойства и странного укора всё же не успела скрыться от карих глаз, когда Ануфриев так чертовски привлекательно свёл брови к переносице и чётко, но нежно, почти не доставляя дискомфорта, унимал боль в районе висков, Чубаров не мог думать ни о чём, кроме того, что ни капли не жалеет о разбитом лице знакомого, пустившего грязный слух о его отношениях с администратором Молодёжного Центра. Все его мысли о том, как во всех деталях запомнить лицо напротив, не выдав собственных чувств. Пока тягучей нитью текли для блондина минуты этой, казалось бы, обычной, но столь интимной близости, Даня вёл беспощадную войну со своими планами на потрёпанного мерзавца. «Как можно было пропустить такие удары? Проблем потом не оберёшься с такими разборками… — пытался отвлечься от посторонних мыслей Ануфриев. — Улыбаться удумал, боец хренов. Ведь мог ушибиться намного сильнее! И чем ты только думал? Ну, крепись, отважный, » — продумывал месть шатен, нехотя отстранившись от лица Саши и удволетворённо кивнув результату своей работы. Он ловит за самый подол желание продолжить момент в его взгляде. Но, как бы ни хотел казаться надменным, строгим и хладнокровным, всё же не сдерживает секундной искренности в мимолётной улыбке. Его чувства взаимны. Глупо было бы наводить кривую над точкой в этом утверждении, ведь молодой администратор не хотел медлить так же, как и принуждать. Он обязательно выскажет всё самое заветное в касаниях и жестах, обязательно найдёт ответ в карих глазах. Но сейчас нужно было проучить младшего. Поэтому он всматривается в родные золотые локоны, будто хочет стряхнуть соринку с них и снова позволить себе пропустить их песком сквозь пальцы с напускным безразличием, но в последний момент собственнически берёт Чубарова за подбородок, тянет на себя и впивается в уцелевшую верхнюю губу, чувственно и самозабвенно прикусывая, но тут же зализывая заалевшие места. Он мог дышать одним только его довольным, лишь самую малость смущённым, но покорным видом, поэтому, делая небольшие перерывы в нападках на чужие до боли необходимые губы, в которых успел выразить лишь сотую долю своих эмоций, он забыл обо всём, чем хотел развеять чужое легкомыслие, но не смог сдержать слишком откровенного, но серьёзного, произнесённого на рваном дыхании: — Будь осторожен, дурак. Но на лице напротив вновь взыграла родная улыбка, а затем расцвёл лёгкий смех. — Теперь не уверен, что не пойду за добавкой, — отвечает Саша, перехватывая инициативу и легонько передвигая серебряное кольцо на правой руке старшего в самом сокровенном жесте, вызывая волну мурашек и ощущения невероятной близости. Открыть глаза в настоящем всё сложнее с каждой болезненной вспышкой. Или наоборот почему-то впивается в подкорку звоном сверкающих пик погрязший в безвыходной, бесконтрольной тьме кошмар? Только сжатое стальной хваткой лезвие ножа тонким касанием наставляло парня, подсказывая верную реальность. Попытки изгнать, выплюнуть смертельную концентрацию ощущений через рваные, чуть ли не искрящие электричеством выдохи тщетны все до единой. Рука медленно растекается бордовой лавой. Пытающие кадры рассыпаются оглушительными крупицами, вьются тысячью смерчей вокруг Ануфриева, воссоединяются с тем, от чего он так старается не сгинуть в этой гнилой действительности.

Неделю назад

Он не брал трубку. Как на испорченной пластинке уже в сорок третий раз раздаётся: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Всё обещает быть проникнутым дешёвым клише, но глубоко в венах уже пульсирует на уровне лейкоцитов дёрганная паника. Вмиг бесследно растворились все деланные надменность и отстранённость. Город слишком мал, слишком далёк от столиц смертей по вине чрезвычайных происшествий, чтобы именно с ним что-то произошло. Просто недопустимо. Но неподъёмным грузом тревожных струн, сплетаясь с канатами мигрени в мотивах кельтских узоров, кружат вокруг головы эти недопустимые мысли, мёртвыми петлями издеваясь над обладателем. Ребятам наконец разрешено взять отгул, наконец позволено по-человечески отдохнуть. А Чубаров просто от души отсыпается в редкий выходной. Как всегда игнорирует беспокойные подколы про вечный беззвучный режим. Он как всегда невредим. А всё остальное пусть будет перемолото во второсортные романы. Но на часах десять вечера, на сердце невесть что, а телефон отзывается лишь глухим повтором: — Аппарат абонента выключен или находится вн… — Твою мать! — грубо прерывает шорох бездушного голоса Даня, небрежно кладя телефон в карман. Вслед за бесполезным глубоким выдохом, хватаясь за белую картонную коробочку сигарет, шатен широкими шагами покидает Молодёжный Центр, решая развеяться после нелёгкого рабочего дня. Неприятный холодный ветер пытается пронзить уже окоченевшие пальцы. Прогулка лишь свежим воздухом легонько меняет привкус табака в лёгких, ни с чем другим не возжелав помочь. «Бред, только накрутил себя, хуже некуда. Всё под контролем…», — целуя кольца дыма, успокаивает себя Даня. Но всё же не даёт себя утешить что-то внутри. Репейником цепляется за сознание, мешает спасительно залгаться перед собой. Но в долю секунды схлопывается, дрожью задевая все внутренности. Где-то в кармане откликается вибрацией телефон. — Нет, нет! — разрывает вклочья тишину громкий и полный болезненного отчаяния мужской возглас. Протяжностью он содрогает былое спокойствие, утопая в нём же горячечным бормотанием на фоне следующих картин. Он не хотел вспоминать это. Только не это. Только не опять и опять, только не сейчас, всё, что угодно, абсолютно всё, но не такой мученически и бесконечно отстранённый, бьющий под дых и топящий в раскалённой, ядовитой земле одним своим видом… Его взгляд. Выученный наизусть, столько раз встреченный собственным, фанатично родной. Но теперь лишь только до точечной боли в каждой клетке тела чужой. Стекло цвета меркнущей луны без единого блика. Навеки пропал без вести, будто его никогда и не было, художник каждой эмоции в этих карих бесконечностях, каждый взмах кисти которого старший мог боготворить всю свою жизнь. Полотна-зрачки варварски изранены отторгающей пустынностью. Перед ним вселяющий ужас диптих без подписи, портрет пустого множества. Испаряющее эфирный холод безжизненное тело лежало на алых от чужой крови руках шатена, не помнившего абсолютно ничего в тот момент, помимо ноющего, всепоглощающего горя. Горячая слёза отчаяния и бессилия упала на безжизненную грудь Чубарова, будто каплю крови проронили на снег. Ануфриев не мог сказать, насколько оглушительным зовом кричал ветер в его ушах, когда он стремглав ринулся к продиктованному незнакомым голосом адресу. Не мог ответить ни как долго он шептал мольбы прощения и просьбы вернуться каменным губам, ни как, изводя себя, медленно закрывал бесцельный взгляд чужими веками, ни как провожал в неизвестность, не отпуская ни на миг, свою любовь. В то время как уверенность в том, говорил ли он что-то и жил ли на тот момент вообще, тлела на глазах. Но услужливый разум снова всё делал сам. Лишь на малую долю момента Ануфриев замкнул цепочку беспрерывного и пронизывающего до костей собственного громоподобного крика. С треском и звенящим хрустом сознанием возвращаясь в своё тело, кружащееся вокруг своей оси сошедшей с пути каруселью, парень расцарапывал кожу головы, клоками выдирая собственные волосы. — Я… Я н-не могу сказать точно, всё… Всё было, как будто во сне, и случилось так быстро, так неожиданно, что… Невыносимо тяжёлый взгляд напротив заставлял неприятные мурашки пробегать по всему телу, холодному поту выступать на лбу. Казалось, что любая неаккуратная фраза — и говорящего ждут немыслимые пытки, чья жестокость будет далеко не в извращённом причинении физической боли. Но собеседница была слишком шокирована и не заботилась о правильно подобранных выражениях, боясь ненароком солгать о чём-то бесстрастному и прожигающему зияющую дыру на её лице виду собеседника. — Я шла из м-магазина поздно вечером, слушала музыку, и что-то меня отвлекло. Н-ни то нитка на платье, ни то камни в туфлях застряли, — заметно подрагивал голос пострадавшей. — Потом услышала странный шум от машины даже через наушники, но оборачиваться не стала. Дальше молодой человек крикнул мне что-то, меня отбросило на несколько метров, а… А затем… Инстинкт самосохранения женщины решил блеснуть своим наличием именно в этот момент, и повисла некомфортная, мрачная пауза. Подстреленным коршуном вился промёрзший до костей парень в ночном пространстве беспросветного леса. Срывался на душераздирающие хрипы голос, ударялись о деревья и землю с отчаянной силой руки, окрашиваясь смесью из вымокших в крови древесных опилок и трухи опавших листьев. Сынишка важного депутата оправдан. Его убийца беспрекословно оправдан. И он ничего не может с этим сделать. Сбивающий всё на своём пути бурный вихрь эмоций и не думал прекращаться. Каждая новая мысль, каждая ступень к осознанию наживую ржавой цыганской иглой прошивала невыносимыми припадками всё тело, делая узел на каждом стежке, толкая из стороны в сторону. Даня без сил упал на колени. Все системы молодого организма пронзительным хором визжали об отказе. Всё рушилось, падало, ломалось, разбивалось, извивалось в агонии, меркло, распадалось, взрывалось и погибало. Пока под пластиком бесполезности спасительно не дернулся броский рычаг. И случайно задетый в порыве бесконтрольной агрессии телефон несмело проронил первые звуки неспешной мелодии. Пользуясь своим же минутным замешательством, Даня прислушался к мягким ударам барабанов и зашелестел контрастно тихим, но горьким смехом.

«Посмотри, сегодня звёзды ярче чем вчера…»

Плескавшиеся на дне полного невысказанных чувств взгляда искры бликами взмыли к чернильному небосводу.

«Оставь дела, пойдём скорей на свежий воздух…»

Изматывающая вакханалия криков и припадков наконец замерла многочисленными пустыми вдохами, наблюдая за предсмертным танцем нервной системы. Ведь самого парня давно нет в живых, а всё остальное — лишь кода его гибели.

«Посмотри, всё несерьёзно, всё это — игра…»

Вот он поднимается, нечеловеческим усилием управляя налитыми латунью ногами. Вверяет своё выживание чуть заметной тропе, заботясь только о том, как тихонько вскинуть кисть, как незаметно для самого себя шаркнуть сырой подошвой в такт.

«Никто не прав, и все попытки, если честно… Бесполезны»

И вот он здесь, в лесу, вновь наедине с клейким, саднящим бессилием. Всё ещё ноет и раскалывается от пережитого голова, всё ещё на грани терпимого жжёт руки, но неясная лёгкость вдруг обезболивает действие невзгод и пьянит измученное мышление. Приятное ничто тёплым контрастом оттесняет с напряжённых широких плеч прогнившие размышления и бурлящую злость, но не в силах забрать из рассеянных голубых радужек невыразимое горе и… Слабость. Он так кошмарно устал от этой ноши.

«Посмотри, мой друг, я спёкся, мой окончен бой…»

Осторожно покачивая руками в кровавых перчатках, хрупкими попытками пытаясь слиться с успокаивающим мотивом песни, парень смиренно шагал в неизвестном направлении. Хоть и блеснула где-то глубоко испуганная догадка, утонувшая в неестественном спокойствии распалённого ума.

«Но не грусти, ведь всё случается так просто…»

С каждым отброшенным камнем на узкой тропинке движения становятся всё смелее и раскрепощённее.

«Без меня всё будет так же, так же как со мной…»

Ошибка осознана, а рычаг бесповоротно перепутан.

«Осколки звёзд сорвутся с неба и исчезнут… Бесполезно»

Не оторвали бы взгляд сильфиды от изящных поворотов, от плавленных и струящихся выпадов сломленного шатена. Неповторимая постановка скрывалась от чужих глаз среди поникших осин и скорбящих клёнов, а росинки-слёзы хрусталём бились о сырую землю, поблёскивая на покрытой листвой сцене. Бессильным гневом искромётно рассыпался среди величавых дубов тот сильный и непреступный администратор Молодёжного Центра. Остался лишь просто давший глубокую трещину Даня. Держащийся из последних сил, чтобы просто не улететь с новым толчком морозного ветра, сбросив тяжёлую кольчугу ослабленного тела.

«Над нами полночь…»

Но остротой костяшек пальцев в широком развороте Ануфриев рассекает небесную панораму с распростёртыми объятиями.

«Она безмолвна…»

Находится последний паззл. Теперь пала к ногам склизкая мутная пелена. Холодящая ясность проскальзывает в прикрытых голубых глазах.

«Но она навсегда-навсегда прощает нас…»

Почему-то не обнимает свинцовой хваткой страх, не спешит сотней вольт влиться в кровь адреналин. Всё идёт своим чередом. К точке невозврата.

«В этих тёмных дворах навсегда теряя нас…»

Гробовое безмолвие действительности в душащих объятиях сцепилось с нарастающим оглушающим грохотом в его душе. Но уже далеко не то, что ощущалось тысячей криков назад. Не высокопарное, нервно ожидающее. И в одно мгновение всё замерло в ноющем параличе. Пока смелым и открытым рывком, достойным строк изящных баллад, не укрылось тело парня за другой стороной манящего обрыва.

«Плывут над городами, легко прощаясь с нами Обрывки туч по ветру, но, мой друг, ответь мне…»

Телефон был выронен ещё задолго до прихода к лесной обсерватории, но музыка лилась и лилась отовсюду, в переливающейся колыбельной шепчась с потоками ветра в баюкающей невесомости.

«Во тьме утонет берег, и ты боишься верить. Не бойся — это глупо, скоро тьма отступит, Скоро тьма отступит…»

Наконец отступает боль. Бесконечным потоком летят вверх солёные капли, а глаза, не горящие впервые за столькое время горчичной плёнкой, блаженно закрываются…

«Затем исчезнут страны, убийцы и тираны, Границы станут былью, стены станут пылью. И вдруг сорвётся слово, и мы полюбим снова Ещё сильней и чище, но, мой друг, ты слышишь…»

Пока расслабленное тело летит к приветливой земле.

«Вдали раскаты грома, и мы должны быть дома Не бойся — это глупо, скоро тьма отступит…»